слёзы не то от боли, не то от переполнявшего удовольствия.
Глаза закатывались — видны были только белки с красными прожилками. Она шипела сквозь сжатые зубы, стонала, кряхтела, иногда вскрикивала — резко, высоко, и тут же срывалась на хриплый, низкий рык. Из её рта вылетали слюни — то ли от поцелуя, то ли от напряжения, то ли от того, что она не успевала их глотать. Они капали на грудь, на живот, на простыню.
— Папочка… залей мою матку до краёв… — выдохнула она, когда он на секунду оторвался от её губ. — Вгоняй глубже… всю ночь… пожалуйста…
Её пальцы вцепились в его бедра, ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы. Она сама двигалась навстречу, насаживалась на его член в такт его толчкам, иногда успевая до того, как он входил, и тогда удар получался особенно сильным, и её крик разносился по комнате.
Отец рычал. Не стонал — рычал, низко, гортанно, будто зверь, который нашёл свою самку и не собирается её отпускать. Его лицо было красным, мокрым от пота, жилы на шее вздулись, кадык ходил вверх-вниз.
Из её киски вытекало — обильно, ручьём. Сперма и сок смешались в густую, белёсую пену, которая собиралась у основания его члена, пузырилась, смачивала яйца, капала на простыню, затекая в складки ткани. При каждом толчке раздавался не только шлепок, но и влажное, чавкающее звучание — так её переполненная вагина вбирала и выталкивала его плоть.
— Да… папочка… да… — шептала она, уже не крича, почти задыхаясь. — Чувствую… каждый миллиметр… как твоя головка… как венка… ты меня раздвигаешь изнутри…
Отец ускорился. Его дыхание стало прерывистым, толчки — короче, чаще, отрывистее. Он отпустил её волосы, схватил за шею — не душил, просто держал, контролировал, чувствовал пульс под пальцами.
Оля выгнулась дугой, опираясь только на лоб и колени. Её попа задрожала мелкими, судорожными движениями — не оргазм, близко, но ещё не он. Она просто тряслась от перевозбуждения, от того, как глубоко он входил, как яйца шлёпали по её клитору с каждым разом.
— Кончай в меня, папочка… — прошептала она, не открывая глаз. — Наполни меня… сделай меня своей…
Он зарычал, вогнал член до конца — и замер. Пульсация передалась его телу, потом её — горячая волна накрыла их обоих.
Уже ближе к утру мы с Аней пошли домой.
Довольные собой. Довольные Олей. Уставшие, расслабленные, выжатые до конца.
В доме за окном отец уже медленно, плавно вгонял в дочку — лежавшую на боку, прижимающую колени к груди. Их глаза закрывались от усталости, но лица показывали полное удовлетворение.
Я взял Аню за руку. Мы пошли к забору, перелезать через колючие кусты, босиком по холодной земле.
— Мы сделали из Оли настоящую папину дочку, — прошептала Аня. — Исполнили её глубокую, тайную мечту.
Я ничего не ответил. Только сжал её пальцы крепче.
Звёзды гасли. Небо на востоке начинало светлеть.
Мы шли домой, и я знал, что эта ночь останется с нами навсегда.
Август