— богиня. А богиня может спать с кем хочет. И её раб целует её после каждого бога. Потому что он служит не телу — он служит её свободе.
Мама кивнула, подливая чай.
— Я всегда это знала.
Тётя Вера встала, подошла ко мне и положила руку мне на голову.
— Сегодня ты получил порку. В первый раз. Но не в последний. Я поговорю с мамой — мы будем сечь тебя регулярно. Раз в неделю. По субботам. Чтобы ты не забывал, кто ты и чей.
— Спасибо, тётя Вера, — сказал я.
— Не благодари, — усмехнулась она. — Заслужи. А теперь иди, встань в угол на колени. Лицом к стене. Руки за спину. Мы с мамой выпьем ещё чаю, а ты постоишь и подумаешь о своём служении. Через час позовём.
Я пополз в угол, развернулся лицом к стене, встал на колени, заложил руки за спину. Спина горела, колени ныли, но внутри меня разливалось что-то огромное, тёплое, как солнце.
Я слушал, как мама и тётя Вера разговаривают за спиной, иногда посмеиваются. Они обсуждали меня — как обсуждают новую вещь, которая хорошо показывает себя в деле. И мне это нравилось.
Я — их собственность. Я — раб женщин. И в этом рабстве я нашёл себя.
Через час мама позвала:
— Артём, ползи к нам. Поцелуй нам ноги на прощание.
Я подполз. Сначала маме — поцеловал её ступни, вложив в каждый поцелуй благодарность за порку, за наказание, за любовь. Потом тёте Вере — медленно, почтительно, касаясь губами каждого пальца.
— Теперь иди спать, — сказала мама. — Завтра у тебя служение у твоих Госпожей. Не опозорь меня и моё воспитание.
— Не опозорю, мама, — ответил я.
Я лёг на живот, потому что на спину было невозможно — ягодицы горели огнём. Но я улыбался в темноту. Я вспоминал свист розог и голос мамы: «Будь покорным!»
И я засыпал с мыслью, что завтра снова встану на колени. Перед Госпожами. Перед мамой. Перед всем миром женщин. Потому что это моё место. Моё истинное, единственное место. И мне там хорошо.
Утренняя исповедь
В понедельник утром я пришёл в колледж с тяжёлым сердцем. Нет, не от страха — от предвкушения. Ягодицы всё ещё горели после субботней порки, и каждое движение, каждое прикосновение ткани напоминало мне о том, кто я есть.
Девчонки ждали меня на обычном месте — за колледжем, у забора. Катя сидела на низкой бетонной плите, положив ногу на ногу. Соня прислонилась к забору. Ленка стояла, уперев руки в боки. Даша сидела на корточках и рисовала что-то палочкой на земле.
Я опустился на колени перед ними. Асфальт был холодным и шершавым, но я уже привык.
— Доброе утро, Госпожи, — сказал я, опуская голову.
— Доброе утро, раб, — ответила Катя. — Ты какой-то бледный. И двигаешься странно. Что случилось?
— Госпожа... я должен вам рассказать. Моя мама... она всё узнала. Про вас. Про служение. Про награду. Про Лёху.
Тишина повисла в воздухе. Соня перестала жевать жвачку. Ленка опустила руки. Даша подняла голову от земли.
— И? — Катя подалась вперёд. — Что она сделала?
— Она... выпорола меня. В субботу вечером. Первый раз в жизни.
Четыре пары глаз уставились на меня. Я почувствовал, как краснею.
— Рассказывай, — коротко приказала Катя. — Подробно. С деталями.
Я сглотнул и начал рассказывать.
— Она заставила меня пойти в лесопарк и нарезать прутьев. Она связала их в пучок.
Я замолчал на секунду, собираясь с мыслями.
— Потом она велела мне лечь на кровать животом вниз.
На войне, как на войне