Дверь хлопнула за спиной с такой силой, что эхо разнеслось по узкому коридору. Я ввалился в квартиру, сбрасывая ботинки. День выдался адским: клиенты орали, мебель скрипела под руками, а внутри всё кипело от накопившегося. Руки дрожали от злости, пот стекал по спине под пропотевшей рубашкой. Хотелось разнести всё к чертям.
Кухня манила запахом жареного мяса и лука. Там, у плиты, стояла Варя — моя жена, с длинными рыжевато-каштановыми волосами, пышным изогнутым телом и большой грудью, обтянутыми простым домашним платьем. Она помешивала что-то в сковородке, напевая тихо под нос. Её движения были привычными, уютными, но для меня сейчас как красная тряпка для быка.
Я шагнул вперёд. Не сказав ни слова. Просто схватил её за волосы, тугой прядью у затылка. Тянул резко, назад, к себе. Она ойкнула, ложка выпала из рук, звякнув о пол. Тело её дёрнулось в сопротивлении, слабо, вяло, как будто ждала этого. Глаза расширились: страх смешался с чем-то горячим, предвкушающим.
— Артём! — выдохнула она, пытаясь упереться руками в мою грудь. Но хватка моя не ослабла. Я потащил её к столу, через пару шагов, чувствуя, как её бёдра трутся о мои ноги. Кухня качнулась в глазах от ярости. Зачем она опять вчера ворчала? О деньгах, о том, что я мало дома, о рутине этой проклятой.
Стол. Деревянный. Я толкнул её к нему, прижал животом к столешнице. Волосы её в кулаке, как поводок. Она извивалась, но не по-настоящему. Её дыхание участилось, горячее, близко к моей шее.
— Устал я от твоих упрёков, — прорычал я сквозь зубы. Голос хрипел, как наждачка. — Каждый день одно и то же. Ты думаешь, мне легко? В цеху вкалывать, руки в мозолях, а дома ещё и это...
Руки мои скользнули по её бокам. Грубые касания. Платье слегка задралось, пальцы впились в мягкие бёдра. Она вздрогнула. Внутри меня бушевала буря: страх сорваться окончательно, потерять контроль над этим браком, над собой. Сколько мы так тянем? Года три. Рутина жрёт, как ржавчина.
Варя повернула голову, насколько хватило моей хватки. В глазах слёзы? Нет, блеск. Она прикусила губу.
— А ты... ты холодный стал, Артём, — прошептала она. Голос дрожал, но в нём прорвалась уязвимость. — Как будто я мебель для тебя. Готовишь, стираешь, а он даже не посмотрит. Обида копится, жжёт внутри.
Её слова ударили. Я замер. Прижал ближе, чувствуя тепло её зада сквозь ткань. Руки сжали талию сильнее. Напряжение искрило, между нами, как оголённый провод. Грубость моя — маска. Под ней усталость от однообразия: ремонт мебели день за днём, заказы, которые не кончаются. А она — покорная снаружи, но с бунтом внутри. Любит ухаживать, готовить эти ужины, но таит обиды.
Я наклонился, губы почти у её уха. Дыхание обожгло кожу.
— Тогда покажи, что хочешь, — буркнул я. Пальцы разжались в волосах, но скользнули вниз, к плечам. Сдернул бретельку платья. Кожа её горячая, гладкая. Она ахнула, выгнулась.
Сопротивление угасло. Она опёрлась руками о стол, но не оттолкнула. Напротив, подалась назад, прижимаясь. Мои ладони прошлись по спине, грубо, требуя. Напряжение росло. Кухня вдруг стала тесной, жаркой, плита шипела забытая сковородка, дымок тянулся вверх.
— Ты моя, — прошептал я, впиваясь пальцами в её бока. Она кивнула, едва заметно. Обиды выплёскивались, не словами, касаниями. Я развернул её лицом к себе. Глаза в глаза. В её смесь страха, ожидания, желания. Мои тёмные от ярости, что переходила в голод.
Рот накрыл её губы жёстко. Поцелуй не нежный, а как укус. Она ответила, вцепившись в мою рубашку. Пальцы её дрожали, но тянули ближе. Я прижал
Неожиданные встречи