глазах, своих и Хлоиных. И ещё секунду колебался, прислушиваясь к “нельзя”, но тут же потянул с неё панталоны, оголив бронзовую поросль и бедра, гибнущие от внезапной наготы.
— А ты думала, как будет? — бормотал он, помогая ей выпутать ноги. На икрах был прозрачный пух и немного веснушек. — Думала, зачем к мужчинам ходят? — и вел за обе руки к креслу. Усадил ее, деревянную, себе на колени, приобнял за спинку:
— Ну?
И, не дожидаясь ответа, прильнул к соску.
Хлою выгнуло, — а Петен урчал, высасывая теплый комочек, пальцами смял его собрата — и мучил, мучил ее и себя, сжигая рот сладкой солью. Бедняжка задыхалась, барабанила ножками кресло, потеряв туфли, но Петен не собирался выпускать ее. Можно, говорил себе он. Можно, можно, можно, можно, — и жалил набухший сосок, сжав его губами, играл на нем языком, как плектром, припадал к другому и всасывал его до горла, до саднящей оскомины в нёбе…
— Давай в ванную, — звал он её, оглушенную, насосанную до красных пятен, и она топала за ним, пошатываясь и спотыкаясь, чтобы подставиться мыльной губке, скользящей по телу. — Ну раздвинь, — упрашивал Петен, намыливая шерстяной лобок. — Я знаю, что стыдно, но надо. Надо, понимаешь?
И она слушалась, хоть и не сразу, и Петен осторожно, как мог, проникал мыльными пальцами в лепестки, нащупывая горошинку у входа. Хлоя сопела.
— Во-от, — гудел Петен, — а ты боялась. Приятно, да? Прия-атно, — улыбался он, радуясь за нее, — прия-атно девочке, — и усиливал нажим, слегка проникая вовнутрь. — Надо же там все как следует помыть…
Потом плюнул, сбросил пижаму и влез к ней в ванну, голый, толстый и пристыженный не меньше самой Хлои. Можно, можно, можно, внушал себе Петен, плавясь от наготы, как впервые, будто Хлоя была усилителем его чувств. Встал перед ней на колени, ткнулся носом в намыленный лобок, не вытерпел — приобнял за бедра и прижался щекой, трогая заветный вход.
Мокрые руки робко гладили его по голове.
— Иди сюда, — попросил он. Хлоя с убийственной грацией плюхнулась рядом. — Я такой пухлый, что тебе почти не осталось места...
— Ерунда, — отозвалась она неожиданным баском. — Совсем ты не пухлый.
— Пухлый, пухлый. А ты красавица. Ты чудо. В тебе красиво все, абсолютно все, — говорил Петен, взяв ее за пальцы. — Руки, плечи, груди. У тебя невыносимо красивые груди. Как у греческих статуй, только живые.
— Гру-уди, — тянула Хлоя с густым стыдом в голосе, нагнув голову. — Никогда не думала, что их можно вот так… ну…
— Сосать?
— Угу, — кивнула абсолютно малиновая Хлоя. — Я думала, они чтобы кормить.
— Они чтобы кормить детей молоком. А нас, мужчин, — Петен намылил и сгреб ее сокровища, — а нас — красотой и… и тайной силой вашей, которой нет имени. Говорят: либидо, эрос, но все это слова. Ну, ну, — приговаривал он скулящей Хлое, — ну, ну, вот так, вот так вот, сладко девочке, да? Сладко рыженькой? Да?
— Дааааааа, — прогнулась она пантерой, выплюхнув полванны на пол. Стонал и Петен: ножка ее, подогнувшись, задела его хозяйство…
После долгих ласк в мыльной воде он наконец вытер Хлою, возбужденную до дрожи и не знающую, что с этим делать, и провел в постель.
Ступенька 5. Часть 2. Дома. Катька.