А потому, что он произнёс это с такой ненавистью. Слёзы подступили, но я сдержалась.
Я не могла двинуться. Не могла сказать ни слова. Язык прилип к нёбу, сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело. Пьер медленно вышел из меня. Я почувствовала, как его член скользит по стенкам, выскальзывает. Он встал, прикрылся ладонью.
— Ты, — отец перевёл взгляд на Пьера. — Ты уволен. Собирай вещи и чтоб через час тебя здесь не было. Ни носка твоего не осталось. Если не уберёшься, вызову полицию.
Пьер молчал. Его лицо было спокойным, но я видела, как дрожит рука, когда он натягивал штаны. Он не смотрел на меня. Не смотрел на отца. Застегнул ширинку, поднял рубашку с пола, накинул на плечи. Голый торс, мокрый от пота, блестел в тусклом свете. Он вышел, не сказав ни слова. Дверь за ним закрылась. Я осталась с отцом.
Отец повернулся ко мне. Я сидела на диване голая, не прикрываясь, потому что уже не имело смысла. Мои ноги были раздвинуты, грудь открыта, волосы растрёпаны, лицо, наверное, красное. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах я увидела не только гнев. Я увидела боль. Настоящую, глубокую, почти физическую боль.
— Ты... — он не договорил. Закусил губу, сжал кулаки, выдохнул. — Ты что, с ума сошла? С шофёром? С негром? В моём доме?
Я молчала. Что я могла сказать? Извиниться? Объяснить? Не было слов.
— Ладно, — сказал он, и голос его стал холодным, как лёд. — Собирай вещи. Через час ты улетаешь в Лондон. Это решено.
Я открыла рот.
— Никаких «но», — перебил он. — Ты едешь в закрытый колледж. Я знаю один такой колледж. Будешь учиться. И чтобы я больше не слышал о твоих похождениях. Телефон остаётся здесь. В Англии получишь новый, с английской картой. Без твоих старых контактов.
Он подошёл к обеденному столу, взял мой телефон и положил в карман пиджака. Я даже не попыталась его остановить.
— Собирайся, — сказал он, не глядя на меня. — Через час я отвезу тебя в аэропорт.
Он вышел. Дверь за ним закрылась — не хлопнула, а как-то устало, тяжело. Тишина накрыла гостиную, такая густая, что стало трудно дышать. Я осталась одна. Сидела на диване, голая, с пустотой между ног и в голове. Мои руки безвольно лежали на коленях, ноги были всё ещё раздвинуты — я не могла заставить их сомкнуться.
В гостиной всё ещё пахло нами — сексом. Запах, который ещё час назад казался мне возбуждающим, теперь душил, вызывал тошноту. Я смотрела на спинку дивана, где остались влажные разводы, на пол, где валялся мой халат, на пустой дверной проём, где только что стоял отец. Его слова всё ещё звенели в ушах: «Такая же шлюха, как мать».
Я медленно, как в замедленной съёмке, наклонилась, подняла халат с пола. Ткань была тёплой, мягкой, пахла моими духами. Я натянула его на плечи, завязала пояс. Халат скрыл моё тело, но не стыд. Я встала. Ноги дрожали. Я прошла к выходу из гостиной, остановилась у двери, взялась за косяк.
Коридор был пуст. Где-то слышались шаги — Пьер собирал вещи. Я не пошла к нему. Что я могла сказать? Прости? Не стоит. Всё было кончено.
Я поднялась к себе в комнату. Остановилась посредине, огляделась. Моя комната — та, где я выросла, где мечтала, плакала, впервые познала себя. Здесь всё было по-прежнему: кровать с белым покрывалом, туалетный столик с духами, занавески, которые я выбрала сама. Но я уже была не тем человеком, который проснулся здесь сегодня утром.
Новогодняя сказка из реальности