блестела в свете уличного фонаря. Саня постоял минуту, глядя на обшарпанную дверь, потом шагнул вниз и постучал.
Тишина. Что он здесь забыл? Все нормальные люди сидят дома, пьют шампанское и смотрят телек. Он уже хотел развернуться, когда внутри лязгнул засов.
Дверь открыл Глебыч. Он был в той же выцветшей майке-алкоголичке, что и в первый день. На ногах треники и стоптанные тапки, в руке дымящаяся кружка, пар от которой поднимался вверх и таял в холодном воздухе. За его спиной тускло горел свет в зале.
— Саня? — Глебыч прищурился, вглядываясь в фигуру на пороге. — Ты чего в полночь? Заблудился?
— Да мимо шёл, — сказал Саня. — Дай, думаю, зайду.
Глебыч посторонился, освобождая проход.
— Заходи, раз пришёл.
Дверь захлопнулась, отсекая салюты и смех из окон. Здесь, в подвале, был другой мир.
Саня прошёл в зал. В углу, на старом диване, были разложены одеяло и подушка. На тумбочке стояли чайник, кружки, банка тушёнки и початая буханка хлеба.
Маленький телевизор, стоящий на табуретке, показывал «Голубой огонёк» без звука. Какая-то певичка беззвучно открывала рот под мигание гирлянды, прилепленной скотчем прямо к стене.
— Ты тут... живёшь? — спросил Саня, обводя взглядом обстановку.
Глебыч хмыкнул, опустился на диван, жестом указал на место рядом.
— Живу. Уже лет пять. Снимать хату — деньги на ветер. А тут и стены родные, и запах знакомый. — Он отхлебнул из кружки. — Чай будешь?
Саня сел. Диван просел под ним и чуть не выкинул обратно. Он упёрся ногами в пол, чтобы удержаться.
— Давай.
Глебыч налил ему из чайника. Саня отхлебнул. Чай пошёл внутрь и разлился теплом в груди.
— А ты чего не с друзьями? — спросил Глебыч, не глядя на него. — Или с девушкой?
— Нет у меня никого, — Саня пожал плечами. — Друзья... ну, были когда-то. А девушка... не до того сейчас.
Глебыч коротко кивнул, будто услышал что-то знакомое. Помолчали. Певичка на экране сменилась какими-то артистами в клоунских колпаках. Они кривлялись, махали руками и падали. Без звука выглядело смешно и глупо.
Глебыч отставил кружку, потянулся к пачке сигарет, лежащей на тумбочке.
— Куришь?
— Не.
— И правильно. — Он закурил, выпустил дым в потолок. — Я в твоём возрасте тоже не курил. Потом начал. Глупость.
Саня смотрел на него, на этого огромного, покрытого шрамами и татуировками мужика, который жил в подвале и встречал Новый год в одиночестве, с чайником и беззвучным телевизором, и почему-то в этом было больше смысла, чем во всех тех шумных компаниях, мимо которых он проходил по улице.
— Глебыч, а ты почему один? — спросил Саня. — Семья? Друзья?
Глебыч усмехнулся и глубоко затянулся.
— Семья была. Давно. Жена, дочка. — Он замолчал на минуту, глядя в стену. Туда, где на бетоне висела гирлянда. Лампочки мигали и бросали цветные тени. — Уехали. В девяностые. Я в криминал влез, сидел, они не дождались. Теперь где-то там, в Германии, наверное. Или в Америке. Я не искал. — Он стряхнул пепел в консервную банку. — Друзья... у меня теперь вот эти, — он кивнул в сторону груш, висящих в темноте. — Мешки. Они не предают. Бьёшь их, а они молчат. Хорошие друзья.
Саня молчал. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Просто сидел, сжимал остывающий стакан и смотрел на Глебыча.
— А ты давай, звони всем, кого хочешь поздравить, — сказал Глебыч, поднимаясь. — Я пока чайник поставлю новый. А то вон, — он кивнул на окно под потолком, где уже разгорались яркие вспышки, — салюты пошли. Полночь скоро.
Саня достал телефон. Экран засветился в полумраке.
Подари мне боль и наслаждение