Он начал погружаться. Медленно, но с такой силой, будто вколачивал сваю. Каждый сантиметр его ствола — толстого, венозного, тугого — проталкивался в мою узкую, мокрую дырочку, и я чувствовал, как мои внутренности раздвигаются, подчиняются, принимают. Моё кольцо, уже растянутое, уже наученное, обхватывало его с влажным, чавкающим звуком, впускало, всасывало, не хотело отпускать.
Я обхватил его бёдра своими тонкими ногами.
Ноги сами взлетели вверх — бледные, стройные, дрожащие — и сомкнулись вокруг его мощной, покрытой чёрными жёсткими волосами талии. Мои икры прижались к его бокам, мои колени упёрлись в его рёбра, мои ступни скрестились у него за спиной. Я держался за него, как утопающий за спасательный круг — вжимал его в себя, тянул на себя, требовал, чтобы он вошёл глубже, ещё глубже, до самого основания.
Он вошёл полностью.
Я почувствовал, как его лобок — с жёсткими курчавыми волосами — прижался к моим ягодицам. Как его яйца — огромные, тяжёлые, влажные — шлёпнули по моей промежности. Шлёпнули с глухим, мясистым звуком, который разнёсся по аптеке, как барабанная дробь. И я замер. Потому что внутри меня снова был весь он — двадцать три сантиметра тёмной, пульсирующей, живой плоти.
Прости меня