вечность. Потом из кухни снова донесся шаг. Таджик вышел. Он не смотрел на меня, он прошел мимо, в сторону ванной, но потом остановился и обернулся. Он молчал, просто смотрел. А потом медленно пошел ко мне.
Я попятился, но уперся спиной в дверь Диминой комнаты. Бегать было некуда. Он подошел вплотную, и я почувствовал запах пота, цемента и дешевого табака, исходивший от него. Он был выше и намного мощнее меня.
— Ты... — начал он, и его голос был низким, хриплым с сильным акцентом. — Ты... для него?
Я не мог ответить. Я только смотрел на него широко раскрытыми, наполненными ужасом глазами. Он не стал ждать ответа. Он схватил меня за руку и потащил не в свою комнату, не в ванную, а в кладовку, что была рядом с кухней. Это была маленькая, темная комната, заставленная хламом и старыми инструментами. Он втолкнул меня внутрь и захлопнул дверь. Щелкнул замок.
Комната погрузилась в почти полную темноту. Только тонкая полоска света пробивалась под дверью. Я слышал, как он дышит, тяжелое, возбужденное дыхание. Я слышал, как он расстегивает штаны, как падает на пол металлический инструмент. Я начал плакать, беззвучно, от ужаса.
— Пожалуйста... — прошептал я в темноте. — Не надо...
— Тишина, — прошипел он. — Он шлюха. Все шлюха. Раз он дал, значит, я могу брать.
Он нащупал меня в темноте, грубо схватил за плечи и развернул. Он силой согнул меня, заставив упереться руками в какую-то коробку. Я чувствовал, как его руки сдирают с меня порванные стринги. Он не стал готовить. Он просто плюнул на свой член и на мой анус. А потом я почувствовал, как его головка упирается в меня. Он был огромен, намного больше Димы.
— Нет! — закричал я, но это был только сдавленный хрип.
Он вошел в меня одним мощным, грубым толчком. Я закричал от настоящей, невыносимой боли, такой сильной, что у меня потемнело в глазах. Он был жесток и неумолим. Он не говорил ни слова, только тяжело дышал и рычал, как зверь. Он трахал меня с силой и яростью, от которой мое тело сотрясалось. Я чувствовал, как его грубые, мозолистые руки впиваются в мои бедра, оставляя синяки. Я плакал, умоляя его остановиться, но он либо не слышал, либо ему было все равно. Он брал то, что, по его мнению, принадлежало ему по праву — доступную шлюху.
В разгар этого безумства, когда я уже почти потерял сознание от боли и унижения, дверь в кладовку распахнулась. На пороге стоял Дима. Он смотрел на нас, и по его лицу расползлась ужасная, торжествующая усмешка.
Таджик на мгновение остановился, обернувшись. Но Дима лишь махнул рукой.
— Продолжай, продолжай, — сказал он, смеясь. — Не останавливайся из-за меня.
Таджик, видимо, понял, что проблем не будет, с еще большей яростью вонзился в меня. Дима стоял и смотрел, и это было унижением страшнее, чем само изнасилование.
— Ну что, я же говорил, что ты шлюха? — сказал Дима, подходя ближе. — Я же говорил, что тебя будут ебать все, кому не лень. Видишь? Даже русские не спрашивают. Тебя просто берут и используют. Ты теперь вещь для всех. Понимаешь?
Я не мог ответить. Я мог только кричать и плакать, пока таджик продолжал меня трахать.
— Давай, кончай в него, — сказал Дима таджику. — Наполни его до отказа.
С этими словами таджик с громким, сдавленным стоном вошел в меня до упора и замер. Я почувствовал, как внутри меня разливается горячий поток его спермы. Он вытащился, отшвырнул меня в сторону, и я рухнул на пол
Непорочное зачатие или сон разума рожает