они брали меня вдвоём — один глубоко, жёстко входил в мою щель, другой терся своим горячим, скользким телом о мои соски, дёргал за кольца зубами, кусал, вызывая острую, сладкую, пульсирующую боль, которая мгновенно взрывалась ещё одним долгим, судорожным оргазмом. Я была их. Полностью. Общей самкой стаи. И это знание — что я больше никогда не смогу быть никем другим, что моё тело навсегда принадлежит им и Хозяину — вызывало во мне такую глубокую, тёмную, животную гордость и такое сильное, постоянное возбуждение, что я кончала от одной мысли об этом, даже когда меня никто не трогал.
Моя покорность переросла всё. Ошейник, глубоко впившийся в жировые складки на шее, стал частью моей анатомии, частью меня. Я больше не была «Лизой». Это имя иногда всплывало как далёкое, почти нереальное эхо, когда над водой кто-то произносил его вполголоса, и тогда в горле на секунду застревало что-то тёплое, почти человеческое, похожее на всхлип. Но потом — всегда потом — кто-то из самцов подплывал, его горячий член входил в меня одним плавным, властным движением, или его тело прижималось к моему, или Хозяин сверху просто стоял и смотрел, и всё человеческое, всё, что осталось от той женщины, мгновенно растворялось в волне жара, в глубоком растяжении, в спазмах удовольствия, в горячих, густых струях спермы, заполняющих меня до краёв. Я забывала. Я просто была.
Частью этой прозрачной, пахнущей мускусом, солью, спермой и молоком воды. Частью этой сильной, оберегающей, использующей меня стаи. Самкой, чьё единственное предназначение заключалось в том, чтобы подчиняться Вожаку, принимать семя, вынашивать, рожать, кормить и быть используемой — снова и снова, без конца. Объектом, который любили, трахали, доили и показывали с одинаковой, первобытной, неутолимой силой.
И этого глубокого, тупого, животного, сексуального покоя мне было абсолютно достаточно. Более чем достаточно.
Это было всё.
Я была дома. Я была их. Я была его.
И я кончала снова — тихо, глубоко, долго, прижавшись к вожаку, пока детёныши сосали моё молоко, а вода вокруг нас медленно мутнела от остатков нашей последней, долгой, совместной случки, — и в этой волне удовольствия окончательно и бесповоротно забывала даже то, что когда-то умела говорить.
Интервью (продолжение)