руки на колени, и смотрела на дорогу, на лес, на небо — будто видела всё это впервые.
— Как ты? — спросила Аня.
Оля посмотрела на неё, улыбнулась.
— Хорошо. Правда.
Она замолчала, провела рукой по своим волосам — медленно, с каким-то новым, женственным жестом.
— Раньше я не могла смотреть на себя в зеркало. А теперь — нравлюсь себе. Даже когда без макияжа, даже когда только проснулась. Я себе нравлюсь.
Она подняла край футболки, показала живот — гладкий, подтянутый, без той складки, которая раньше была.
— И тело изменилось. Я не знаю, как это работает, но… я стала другой. И папа это заметил.
— И как он? — спросил я.
Оля опустила футболку, провела ладонью по груди.
— Он стал… ласковым. Раньше он пил, злился, кричал. А теперь — не пьёт. Утром приносит мне кофе в постель. Целует в лоб. Спрашивает, как я спала. Я такого никогда не видела.
Она помолчала, будто подбирая слова.
— И ночью… он приходит ко мне. Или я к нему. Мы разговариваем. Долго. А потом…
Она снова замолчала, но не отвела взгляд.
— Потом мы просто любим друг друга. Не как отец и дочь. Как мужчина и женщина. Я знаю, это неправильно. Мне всё равно.
Аня положила руку на её плечо.
— Если тебе хорошо, значит, правильно, — сказала она.
Оля кивнула.
В этот момент дверь дома скрипнула, и на крыльцо вышел отец Оли. Крупный мужчина, лет пятидесяти, в старых джинсах и майке с закатанными рукавами. Волосы коротко стрижены, лицо тяжёлое, но глаза — спокойные, даже мягкие.
— Оль, ты бы гостей в дом позвала, — сказал он. — На улице дует.
— Они сейчас уходят, пап, — ответила Оля, и в её голосе не было ни страха, ни напряжения. — Мы прощаемся.
Он кивнул, посмотрел на нас — приветливо, без лишнего любопытства.
— Приезжайте ещё, — сказал он. — Оля по вам скучать будет.
— Обязательно, — ответила Аня.
Он повернулся, ушёл в дом, притворив за собой дверь. Всё. Ни взгляда, ни намёка, ни подозрения. Он вёл себя как обычный отец, который рад, что у дочери есть друзья.
— Он не знает, что вы знаете, — тихо сказала Оля. — И не узнает. Это наше с вами.
— Мы никому не скажем, — сказал я.
Она кивнула, встала.
— Ладно, идите. А то мама ваша приедет, будет вас искать.
Она обняла Аню, потом меня. Крепко, по-родственному.
— Спасибо вам, — прошептала она мне на ухо. — За то, что подтолкнули. Я бы не решилась.
— Это ты сама, — ответил я. — Мы просто были рядом.
Она отстранилась, улыбнулась. Её глаза блестели, но не от слёз. От счастья.
Мы пошли к калитке. Я оглянулся. Оля стояла на крыльце, опершись на перила, и смотрела нам вслед. Ветер шевелил её волосы, футболка облегала тело, и она не пряталась. Не сутулилась. Просто стояла и улыбалась.
Совсем другая девушка. Не та забитая толстушка, которая стеснялась себя. А та, которой она всегда хотела быть.
Я взял Аню за руку.
— Пойдём в лес, — сказал я. — В последний раз.
Она сжала мои пальцы.
— Пойдём.
Лес ждал.
———
Мы свернули с тропинки в чащу. Лес встретил нас тишиной — ни ветра, ни птиц, только наши шаги по мягкому мху и шорох листьев под ногами. Сосны стояли высокие, смолянистые, их стволы нагрелись за день и отдавали тепло. Где-то далеко стучал дятел — ровно, успокаивающе, будто отмерял время, которое у нас оставалось.
Мы бродили недолго. Заглядывали под каждый куст, обходили каждую сосну, всматривались в траву. Пусто.
— Нет их, — сказала Аня, выпрямляясь и отряхивая колени. — И не будет.
Воспитание жены