— Мои, мои, — бабушка довольно кивнула. — Садитесь, ешьте.
Мы сели за стол. Мама напротив Ани, я рядом с бабушкой. На столе дымилась картошка с мясом, солёные огурцы, маринованные грибы — бабушка открыла банку, припасённую для отъезда.
— Ну, рассказывайте, как лето прошло? — спросила мама, накладывая себе картошки.
— Хорошо, — сказала Аня. — Очень. Мы в лес ходили, на речку купались.
— На речку? — мама улыбнулась. — Я в детстве тоже любила на речку. Там вода холодная, дно илистое, но как же хорошо…
Она замолчала, будто ушла в свои воспоминания.
— Мам, — спросила Аня, — а ты как? Устала с дороги?
— Ой, не говори, — мама отмахнулась. — С работы прямо, не заезжая домой. Хотела пораньше выехать, но начальник задержал. Геологи, знаете, вечно с этими образцами возня.
Я посмотрел на её руки — тонкие, жилистые, с обкусанными ногтями. Геолог. Она всегда им была. Вечно в экспедициях, вечно с образцами грунта, с картами и приборами. Мы привыкли. Но сейчас, глядя на неё уставшую, но всё ещё улыбающуюся, я почувствовал что-то вроде вины. За то, что она не знает. За то, что мы не такие, какими она нас помнит.
— Может, останетесь до утра? — спросила бабушка. — Отдохнёте, с дороги.
Мама помотала головой.
— Нет, мам, надо сегодня. Завтра на работу, к восьми. Не успею, если утром выеду. И вещи в машине — оборудование, образцы. Боюсь, украдут, если оставлю.
— Ну как знаешь, — бабушка не стала спорить.
Мы ели молча. Я смотрел на маму, на её руки, на лицо, и думал о том, что она совсем не знает нас. Настоящих. Не знает, что происходит в этом доме по ночам. Не знает, кем мы стали. Может, и к лучшему.
После ужина мама ушла в комнату — переодеться, собраться. Аня и я помогали бабушке мыть посуду.
— Скоро поедете, — сказала бабушка, вытирая тарелки. — Жалко, но что поделать. Взрослая жизнь.
Она посмотрела на нас — долгим, изучающим взглядом. Я на секунду испугался, что она догадывается. Но бабушка просто улыбнулась и погладила Аню по голове.
— Хорошие вы у меня. Я горжусь вами.
Аня покраснела.
— Спасибо, бабушка.
Мы закончили. Бабушка ушла к себе, а мы — в комнату, собирать вещи.
Я складывал свои вещи в рюкзак, Аня — свои в маленькую спортивную сумку. Она двигалась по комнате плавно, будто танцевала, и я не мог оторвать от неё взгляд. Иногда она наклонялась, и шорты натягивались, обрисовывая округлости. Член снова начал твердеть. Я отвернулся, чтобы она не заметила.
Она заметила. Улыбнулась, но ничего не сказала.
Мы собрались, вынесли вещи к машине. Мама уже сидела за рулём, прогревала двигатель. Бабушка стояла на крыльце, кутаясь в платок.
— Ну что, прощайтесь, — сказала мама.
Мы обнялись с бабушкой. Крепко, по-настоящему.
— Приезжайте, внуки, — прошептала она. — Я буду ждать.
— Приедем, — ответил я.
Она отстранилась, заглянула мне в глаза, потом перевела взгляд на Аню. Улыбнулась. И сунула мне в руки пакет — плотный, завязанный узлом.
— Пирожки тут, с картошкой. И травы для чая. Сама собирала, сушила. Будешь заваривать — лес вспомнишь.
— Спасибо, бабушка, — сказал я, принимая пакет.
Она кивнула, погладила меня по щеке.
— Ну, с богом.
Мы сели в машину. Аня на заднее сиденье, я рядом. Машина была старенькой, маминой рабочей лошадкой — всюду возила оборудование, образцы грунта, какие-то ящики с приборами. Переднее сиденье было сложено и завалено вещами, заднее — тоже почти всё заложено коробками и сумками. Оставалось крошечное пространство — как раз на двоих. Впритык.
Поликлиника