Коля влетел в лагерь, как подстреленный заяц — рубаха разорвана на плече, лицо в грязи и крови, глаза бешеные, дикие. Он споткнулся о корень, упал на колени прямо перед Татьяной, вцепился в её руку ледяными пальцами.
— Теть Тать! — голос срывался, хрипел, ломался. — Теть Тать, их грузовик у школы стоит! Оберст-лейтенант её уже в кузов тащит!
Татьяна замерла. Рука, которой она мешала похлёбку в котелке, остановилась на полпути. Поварёшка звякнула о край, и звук этот показался оглушительным в утренней тишине леса.
— Кого? — спросила она тихо, хотя уже знала ответ.
— Мамку мою! — Коля всхлипнул, дёрнул её за руку, чуть не повалив на землю. — Елену! Они грузовик грузят, я видел — ящики, какие-то мешки, а Краузе её за руку тащит, она упирается, а он ей по лицу... Теть Тать, помогите!
Варя вскочила первой. Она сидела у костра, чистила винтовку — ту самую, трофейную, что сняла с убитого Вернера, — и теперь сжимала её в руках, побелевшими пальцами обхватив цевьё.
— Где? — голос её был резким, солдатским. — Где они сейчас?
— У школы, я ж говорю! — Коля поднялся на ноги, шатаясь, вытер рукавом разбитую губу. — Там ещё солдаты, человек пять, они ящики грузят, а офицер её...
Варя рванула к выходу из лагеря, перехватив винтовку поудобнее. Сапоги её зашлёпали по сырой земле, и она уже почти выскочила на тропу, когда Татьяна перехватила её запястье.
— Стой.
Голос матери был тихим, но твёрдым — тем самым, каким она говорила с ранеными, когда те начинали паниковать. Варя рванулась, но Татьяна держала крепко, пальцы её впились в дочкину руку выше сломанного запястья, туда, где кость была цела.
— Пусти! — Варя дёрнулась снова, и в голосе её звякнула истерика. — Мам, пусти, я её вытащу!
— И что ты сделаешь? — Татьяна шагнула ближе, заслоняя дочери дорогу. — Ворвёшься с одной винтовкой против пяти солдат? Тебя убьют, Варя. Ты труп будешь через минуту.
— А что мне делать? — Варя закричала, и крик этот разорвал лесную тишину, вспугнул птицу где-то над головами. Синица застрекотала, замолкла, и снова стало тихо — так тихо, что слышно было, как падают капли с мокрых веток. — Сидеть здесь и ждать, пока они её увезут? Как мы сидели? Как мы ждали, пока нас...
Она не договорила. Осеклась, глядя матери в глаза, и в этом взгляде было столько боли, что Татьяна пошатнулась, будто её ударили.
— Я знаю, — сказала Татьяна тихо. — Я всё знаю, дочка. Но если ты сейчас выбежишь, тебя убьют, и Елену это не спасёт. Ты будешь лежать в грязи с пулей в голове, а её всё равно увезут. Думай.
Варя замерла. Дышала тяжело, рвано, и винтовка в её руках дрожала мелкой дрожью. Пальцы её побелели на металле, и Татьяна видела, как дочь борется с собой — с этим диким желанием бежать, стрелять, убивать, которое горело в ней последние дни.
— Рыжий где? — спросила Варя наконец, голос сел, стал хриплым.
— На задании, — ответил кто-то из партизан, сидевших у костра. — С рассвета ушёл, с тремя ребятами. Сказал, к вечеру вернётся.
— Значит, сами, — Варя выдохнула, и в этом выдохе было что-то страшное — спокойствие, которое приходит, когда решение принято. Она повернулась к Коле: — Сколько их? Точно? Кто с оберст лейтенантом?
Коля сглотнул, вытер нос рукавом. Глаза его бегали, он никак не мог успокоиться, пальцы дрожали.
— Я... я не считал, — выдавил он. — Пятеро, может, шестеро. Они ящики грузили, я только мамку увидел,
как я отсосал чупа-чупс