гуле воды, хриплом дыхании и стонах была та самая «жизнь». Грубая, но честная.
И в этот момент Катя, вся в финальной судороге, выгнулась и затрясла ногами. Баба, сидевшая на её лице, тоже вздрогнула и прошипела: — Как заебись!
Я услышал, как застонал дядя Вася, и, глянув, увидел, как белая малафья бьёт из его залупы прямо на стену.
Представив, что это всё на теле моей жены, я и сам излил свою порцию на ту же стенку.
Дядя Вася тронул моё плечо.
— Ну что, проезжий, — голос его был тихим, как скрип дерева. — Увидел? Теперь ты здесь свой.
Я отшатнулся от стены. Мне нужно было на воздух. Выйти к тёмному лесу и понять, кто я теперь. И кто мы с Катей.
Я глянул в щель в последний раз. Катя уже вытиралась грубым полотенцем. Лицо у неё было спокойное и пустое, как у всех здешних женщин. Я вдруг понял, что эта щель – не просто дыра. Это проход в другой мир, жёсткий и настоящий, который живёт по своим, неведомым мне законам. И, чёрт побери, часть меня уже хотела в него вернуться.
ИДЕАЛИСТ. Эпилог