сделал паузу. — Весь вечер только о тебе и говорил. Какая ты красивая. Какая... — он усмехнулся, — у тебя аура.
Мать тихо засмеялась, но щёки порозовели:
— Глупости какие. Аура. Ему-то сколько лет?
— Мой ровесник. Двадцать два.
— Вот пусть и смотрит на ровесниц. А я женщина замужняя. Старая уже.
Она отвернулась к плите, но Олег заметил, как поправила волосы — быстрый, почти незаметный жест. Пальцы скользнули по золотистой пряди и заправили её за ухо. Плечи чуть расправились.
Женщина. Даже сейчас. Даже в домашнем платье и тапках.
— Старая, — повторил Олег. — Ага. Он сказал, ты на сорок не выглядишь.
— Скажешь тоже.
— Он серьёзно. Сказал, что влюбился с первого взгляда.
Таня обернулась. В глазах — смешинки пополам с чем-то ещё. Любопытством? Смущением?
— Олежек, ну что за разговоры. Неудобно даже.
— А чего неудобного? — он шагнул ближе. — Мужик вкус имеет.
Мать покачала головой, но уголки губ дрогнули. Она вернулась к борщу. Помешивала молча. Олег видел, как под платьем ходят лопатки.
— Красивая ты, мам. Реально красивая. Чего скрывать-то.
— Иди мой руки, — бросила она через плечо. Голос был строгим, но дрогнул на последнем слове.
Олег не стал давить. Вышел из кухни. В коридоре притормозил, услышав, как мать тихонько напевает себе под нос — мелодию, которой он раньше не слышал.
Вечером он лежал в своей комнате и смотрел в потолок. Мысли крутились вязкие, как патока. Деньги. Сто тысяч. Можно взять подержанную машину. Или отложить на переезд. Или...
Картинки вернулись. Теперь они были чёткими. Он видел каждую деталь: как Сашины пальцы зарываются в материнские волосы. Как придерживают затылок, когда она берёт глубже. Как по спине Тани пробегает дрожь, когда Саша — чужой, молодой — входит в неё сзади. Её стон. Выгнутая поясница. Бёдра, толкающиеся навстречу.
Олег сжал член через джинсы. Медленно расстегнул ширинку. Ладонь обхватила горячую плоть.
Он думал о матери. О том, как она поправила волосы. О сосках под платьем. О голосе, дрогнувшем на слове «неудобно».
Рука двигалась быстрее.
Она бы кончала громко. С криком. С выгнутой спиной и запрокинутой головой. Саша бы трахал её грубо, но так, как ей наверняка хотелось — без этой вечной осторожности отца, без его пивного живота и одышки.
Оргазм накатил резко, почти болезненно. Олег выгнулся на кровати, закусив губу. Сперма растеклась по животу — горячие капли на взмокшей коже.
Он лежал в темноте и слушал дыхание — своё, хриплое, и родительское из-за стены: размеренный храп отца, тишину матери.
Мысль оформилась сама.
Вода камень точит.
Он вытерся футболкой и повернулся на бок. Сон не шёл. В голове крутился один и тот же кадр: Таня стоит у плиты и заправляет волосы за ухо. И как она улыбнулась — так, будто ей двадцать и она только что услышала, что красива.
Он не знал, как далеко зайдёт.
Но сто тысяч — это сто тысяч. А мать... мать взрослая женщина. Она сама будет решать.
Через три дня Саша снова написал. Олег прочитал сообщение, усмехнулся и набрал ответ:
Воспоминания о детском садике