— Нет. Я просто помню, что ты сама рассказывала. Что тело иногда реагирует на стимуляцию независимо от того, хочет этого человек или нет. Что это не означает согласия. И не делает тебя плохим человеком.
Она подняла на него взгляд, и в глазах её блестели слёзы, которые она сдерживала.
— Когда ты успел так повзрослеть?
— Наверное, сегодня, — ответил он, и в голосе его не было шутки.
Она выдохнула, медленно, дрожаще, и провела мокрой рукой по лицу, стирая следы слёз вместе с водой.
— А ты? — спросила она, глядя на него. — Как ты себя чувствуешь? После всего этого?
Марк опустил взгляд на воду, разглядывая, как от его дыхания расходятся едва заметные волны.
— Я не знаю, — признался он честно. — Во мне всё перемешалось. Я зол. На него, на себя, на весь мир за то, что это происходит. Я напуган. Я не знаю, что он сделает с нами дальше. И я... — он замолчал, подбирая слова. — Я чувствую стыд. За то, что мне было хорошо. Когда я был внутри тебя. И когда ты меня трогала. Это неправильно, я знаю, но это правда.
Софи слушала его, не перебивая, и когда он замолчал, она медленно кивнула.
— Я понимаю, — сказала она. — Я тоже чувствую стыд. За то, что моё тело откликалось. За то, что в какой-то момент я перестала сопротивляться. За то, что я чувствую облегчение, когда он уходит, и страх, когда жду его возвращения.
Она помолчала, глядя на свои руки, лежащие на поверхности воды.
— Но я не виню тебя, Марк. Ни за что из этого. Ты не выбирал это. Мы не выбирали это. И то, что ты чувствуешь — даже самые грязные, самые запретные чувства — не делает тебя плохим. Ты просто человек.
Марк поднял голову, встретившись с ней взглядом. В её глазах не было осуждения, только усталая, грустная мудрость, которая приходит через опыт.
— Ты правда так думаешь?
— Правда, — ответила она. — И я хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось дальше, мы справимся. Мы всегда справлялись. Даже когда папа ушёл. Даже когда я потеряла работу. Даже сейчас.
Он смотрел на неё, и в груди разливалось тепло — не то, от которого твердеет член, а другое, глубокое, похожее на любовь и благодарность, которые он не мог выразить словами.
— Я боюсь за тебя, — сказал он тихо. — Я боюсь, что он сделает с тобой что-то, что сломает тебя окончательно.
Она покачала головой, и на её губах появилась слабая, усталая улыбка.
— Меня уже ломали. Сегодня. Я чувствую себя разбитой на тысячу кусков. Но я всё ещё здесь. Я всё ещё говорю с тобой. Я всё ещё чувствую тепло воды и запах масла на своей коже. И это значит, что я не сломана до конца.
Она протянула руку над водой, и он взял её, переплетая пальцы с её пальцами.
— Если мы переживём это, — сказала она, глядя на их сцепленные руки, — если мы выберемся отсюда... мы никогда никому не расскажем. Ни одной живой душе. Это останется между нами.
— А что, если мы не выберемся? — спросил он тихо.
Она подняла на него взгляд, и в её глазах мелькнула твёрдость, которую он помнил с детства — когда она защищала его от школьных хулиганов, когда отстаивала свои права в суде, когда отказывалась сдаваться, даже когда всё было против неё.
— Тогда мы встретим конец вместе. И я буду знать, что сделала всё, чтобы защитить тебя.
Я этого хотел