слишком шокирующе. Но, как и предсказывала Зинаида, шок начал сменяться любопытством. А любопытство – тайной, запретной привлекательностью.
«А если... если муж не захочет быть таким? – спросила Соня своим тоненьким голоском.
«Тогда его нужно воспитать, – без тени сомнения ответила Зинаида. – Как воспитывают нашего Алексея. Есть... педагогические методы. Чтобы грубая мужская натура поняла, где её истинное место».
«Какие методы?» – не унималась Вера, и в её глазах уже вспыхнул нездоровый, но жадный интерес.
«Это тема для следующего урока, – уклончиво сказала Амалия Николаевна, обрывая разговор. – Когда вы будете готовы. А пока... Алексей, продемонстрируй на практике, как встречают госпожу, вернувшуюся из гостей, где на неё, возможно, обращали внимание другие кавалеры».
Я встал с табурета и опустился на колени в центре комнаты. Машенька встала и, изображая вернувшуюся жену, прошлась мимо меня. Я поймал её руку, прижался к ней губами, затем, скользнув вниз, обнял её ноги и припал к её туфелькам, покрывая их долгими, благодарными поцелуями, шепча: «Благодарю, что вернулась ко мне... благодарю, что позволили другим восхищаться тобой... я недостоин...»
Зрелище было настолько сильным, настолько искренним в своём самоуничижении, что девицы замерли. В их глазах уже не было насмешки или отвращения. Был трепет. Трепет перед открывшейся бездной новых, пугающих, но невероятно манящих возможностей.
Провожая их, Зинаида прошептала мне на ухо:
«Видишь? Семя упало в плодородную почву. Теперь оно будет прорастать в их снах и тайных мыслях. Скоро они захотят не просто, чтобы им целовали ноги. Они захотят власти. Настоящей. И мы им её дадим. А ты, Алексей, станешь первым мучеником и апостолом этой новой религии.
Я смотрел, как сани увозят трёх юных девиц, в сознании которых мы только что произвели тихую революцию. И чувствовал, как внутри меня растёт не гордость, а убеждённость: я – часть чего-то большого. Часть нового мира, который рождался здесь, в этих стенах, у ног моих прекрасных повелительниц.
Глава 15. Апофеоз страсти
Поручик Полянский исчез из поля зрения сестёр Горецких так же внезапно, как и появился. В доме об этом не говорили, но недосказанность висела в воздухе. Амалия Николаевна стала чуть более задумчивой, а в её взгляде появилось томление, которое ни массаж стоп, ни почтительные поцелуи не могли рассеять. Она словно ждала чего-то. Или кого-то.
Новый поклонник появился на горизонте стремительно и громко, как купеческий пароход на рейде. Его звали Степан Игнатьевич Рябов. Он был из «новых русских» – владелец нескольких текстильных мануфактур, человек лет сорока, могучего телосложения, с окладистой русой бородой и пронзительными голубыми глазами, в которых читалась не только деловая хватка, но и первозданная, почти звериная сила. Его предки пахали землю, и в нём самом, несмотря на дорогие сюртуки и выговор, отшлифованный у лучших учителей, чувствовалась эта самая почвенная мощь.
Он не стал ухаживать по-офицерски, с изящными намёками и романтической томностью. Его ухаживания были прямы, как удар кулаком, и щедры, как разлив Волги. В дом на Моховой одна за другой стали поступать корзины: с орхидеями из оранжерей, с диковинными заморскими фруктами, с шалями из кашемира тончайшей работы. Как-то раз привезли целый гардеробный сундук с платьями от лучшей парижской модистки, которую Степан Игнатьевич выписал специально в Москву.
Амалия Николаевна принимала дары с той же снисходительной грацией, что и всё прочее, но в уголках её губ играла новая, заинтригованная улыбка. Она позволяла Рябову бывать в доме, беседовала с ним в гостиной, и эти беседы, сквозь закрытые двери, звучали не как светский диалог, а как тихое, мощное противостояние двух волевых натур. Он говорил грубовато, но уверенно, она парировал лёгкой иронией. Но напряжение между
Конкурс Girl of the Year для селебрити