нет ни капли страсти в жилах! Ты — холодная, мёртвая кукла, которая только и умеет, что командовать и читать дурацкие книжки!
Зинаида сделала шаг вперёд, как бы желая дать ещё одну пощёчину, но Амалия Николаевна резким жестом остановила её.
— Довольно! — её голос разрезал воздух, как бич. — Позора и так достаточно, не надо добавлять к нему базарной перепалки.
— Теперь ты, — Амалия Николаевна повернула ко мне свой ледяной взгляд. — Я прощала тебе многое, Алексей. Твои юношеские фантазии, твоё раболепие, которое мы, из снисхождения, поощряли как эксцентричную игру. Но то, что произошло этой ночью... это уже не игра. Это — падение. Падение моей дочери и твоё собственное нравственное падение. Ты воспользовался её доверчивостью, её юным пылом, чтобы удовлетворить свои низменные инстинкты. Под крышей дома, который дал тебе приют. Это — подлость. И за подлость должно быть наказание.
Роковым движением она взяла в руки плётку, лежавшую на дамском столике.
— Вчера этим орудием был выправлен мой муж, запачкавший душу ревностью. Сегодня им будет выправлен ты, запачкавший наш дом бесчестьем. Я беру эту миссию на себя. Зинаида, помоги.
Зинаида, с лицом, полным мрачного удовлетворения, шагнула вперёд. Она взяла меня за плечо и безжалостно толкнула к постели.
— Ложись, — приказала она, и в её голосе не было ничего, кроме холодной жестокости.
Я не сопротивлялся. Во мне не было ни сил, ни воли. Я чувствовал лишь всепоглощающий стыд и странное, почти облегчающее чувство: да, я заслужил это. Я нарушил законы их мира, мира, в котором мне позволили существовать на птичьих правах. Я перешёл черту. И теперь должен был заплатить.
Я лёг на постель грудью. Паркет под коленями, холодный шёлк покрывала под щекой. Зинаида грубо дернула за пояс моих брюк и спустила их вместе с нижним бельём. Стыд накатил такой волной, что в глазах потемнело. Но хуже стыда был взгляд Машеньки — полный ужаса и боли.
— Мама, нет! — закричала она снова. — Это я его позвала! Это я всё затеяла! Накажи меня!
— Тебя ждёт иное наказание, дочь моя, — холодно ответила Амалия Николаевна. — Твоё будущее будет решено позже. Но сначала он должен получить своё сполна.
Первый удар нагайки обжёг кожу, как раскалённое железо. Я вскрикнул, не в силах сдержаться. Экзекуция явно была острее, яростнее, чем вчера у дяди. Она не очищала — она карала. Второй удар пришёлся чуть ниже, разрезая кожу. Я почувствовал тёплую струйку крови. Третий, четвёртый... Удары сыпались методично, с тем же леденящим хладнокровием, что и вчера, но теперь в них не было справедливости. Была лишь месть. Месть за нарушенный покой, за подмоченную репутацию, за девочку, которую я осмелился коснуться.
Я кричал. Кричал от боли, от унижения, от отчаяния. Я видел, как Машенька закрывает лицо руками и трясётся в беззвучных рыданиях. Видел, как Зинаида наблюдает с бледным, сосредоточенным лицом, впитывая каждую деталь.
Нагайка свистела и припечатывалась к окровавленной плоти. Я потерял счёт ударам. Мир сузился до боли, до хриплого собственного дыхания, до звенящего в ушах гула. Я перестал кричать. Просто лежал, принимая каждый новый взрыв агонии, чувствуя, как по ногам течёт тёплая кровь.
Наконец удары прекратились. В комнате стояла тишина, тяжёлая, как свинец, нарушаемая лишь моим прерывистым, хриплым дыханием.
— Встань, — прозвучал голос Амалии Николаевны. Он был ровным, но очень усталым.
Я попытался встать, но ноги не слушались. Зинаида грубо схватила меня под локоть и поставила на ноги. Я едва устоял, чувствуя, как кровь стекает по бёдрам. Я стоял перед ними, полуголый, окровавленный, уничтоженный.
По-соседски