Митько обещал. Клялся Акулине, что сватов пришлёт до Масленицы. А сам — перекинулся к Машке Коровьей, дочери богатого купца, и ходил за ней, как пёс за сахаром. Но этого было мало. По пьяни, на посиделках у Калины, он хвастался перед парнями, сколько девок он перепортил, но жениться пока не собирается - ему и так хорошо.
Слова дошли до девичьей. Акуля молчала три дня, потом собрала «череду».
— Пригласим жениха, — сказала она. — На последок. Попрощаемся.
Изба была тёплая, свечи горели. Митько пришёл в лучшей рубахе, с гармоникой — думал, ещё и Машку сюда приведут, или хоть потанцуют. А пришёл — а там одни девчата, но Машки не было. Семь человек. Акуля сидела у печи, в новом красном сарафане, и улыбалась так, как раньше никогда не улыбалась.
— Садись, Митенька, — подала она чарку. — Выпьем за встречу.
Они ластились. Танюшка тёрлась плечом, Марфа смеялась звонко, звонче, чем обычно, даже неразговорчиваяя Фекла подсела близко, и её рука блуждала по его колену. Они поили его водкой — не палёнкой, а настоящей, с хреном и мёдом. Чарка за чаркою, и Митько расслабился. Он рассказывал анекдоты, смеялся, и даже не заметил, как Акуля перестала улыбаться.
— Ещё по одной? — спросила она тихо.
— По одной! — Митько захохотал, развалившись на лавке.
Акуля медленно подняла руку, поправила косу — и незаметно кивнула.
Три девицы — Фекла, Прасковья и Настя-доярка — набросились одновременно. Тяжесть их тел, привыкших к коромыслам и вилам, свалила его с лавки. Он тяжело ударился о пол, успел только вскрикнуть, как лицо прижали к доскам настила.
— Что?! — попытался он повернуться, но на спину уже села Настя, её бёдра сомкнулись у него на лопатках, давя грудь. На ноги — тяжёлые Прасковья, на голову — Фекла сидела коленями, прижимая щёку к полу, так что он видел только её валенок и край юбки.
Руки вывернули за спину. Кисти обвил тонкий но прочный девичий пояс. Митько взвыл, но рот был приоткрыт, а в него тут же запихнули тряпку — сырой, мыльный лоскут.
— Снимайте порты, — приказала Акулина..
Порты стянули резко. Холодный воздух ударил по голым ягодицам. Митько почувствовал, как кровь приливает к лицу от стыда — лежать голым перед ними, перед всей «чередой», которые ещё минуты назад смеялись его шуткам и сальным анекдотам.
Но они смеялись и сейчас. Иначе. Звонко, хором, хлопая в ладоши.
— Голая жопа просит каши! — закричала Танюшка, и остальные подхватили:
— Берёзовой каши, да с крапивой!
— Накормим, накормим! — плясали они вокруг него, и юбки их вращались, как колёса мельницы.
— Щедро накормим! — Акуля стояла над ним, и в руках у неё уже были голики — жёсткие, высушенные веники, без листьев. — До отвала!
Она опустила голик в чан с солёной водой и мылом, потом подняла.
Митько вздрогнул, но не закричал — только выдохнул резко, когда первый удар пришёлся по левой ягодице. Второй — по правой. Жгучая полоса вспыхнула на коже.
Смех был звонкий, хоровой. Акуля работала ритмично — удар, пауза, удар. Прутья голика врезались в мышцы, оставляя белые полосы, которые тут же налились красным.
Митько сжал зубы. Он решил не кричать. Думал, что если выдержит молча, они устанут, остановятся.
— Давайте, девки, подпевайте! — крикнула Марфа.
Угощайся, миленький,
Берёзовой кашей!
Будешь знать, как обещать
И дурить девчат наших!
Удары усилились. Две девки работали теперь — Акуля и Настя, с разных сторон. Митько почувствовал, как кожа на ягодицах горит огнём, как
Баба Катя