— Аня поможет нам сегодня. Она здесь почти каждый вечер, так что если что — всегда прикроет.
Аня мягко коснулась плеча Татьяны Викторовны и кивнула в сторону душевой.
— Идите втроём. Я останусь здесь и присмотрю за вашими шкафчиками и вещами. Не стоит идти вчетвером — это уже будет слишком заметно. Я подожду вас тут, вещи посторожу и, если вдруг кто-то начнёт интересоваться или задавать вопросы, отвлеку внимание. Вы спокойно... побудьте вместе.
Таня благодарно посмотрела на Аню, чувствуя, как по телу пробежала новая волна волнения и благодарности. От мысли, что Аня специально остаётся снаружи, чтобы дать им приватность, у неё внутри всё сладко сжалось.
В душевой они встали под один широкий душ втроём. Тёплая вода приятно стекала по телам, создавая вокруг них плотную, тёплую завесу пара. Татьяна Викторовна сама взяла бутылочку с гелем и медленно, ласково намылила Санечку. Её руки скользили по его спине, по круглой, упругой попке, по бёдрам — нежно, но уверенно массируя кожу через тонкую ткань купальника. Ткань быстро намокла и стала почти прозрачной, плотно облепив тело и отчётливо обрисовывая каждую линию, каждую выпуклость и нежную ложбинку.
Таня встала сзади, прижалась к нему всем своим горячим, дрожащим телом и нежно, но крепко обняла за талию. Её маленькая упругая грудь плотно прижалась к его спине, твёрдые, набухшие соски ощутимо проступали даже через мокрую ткань купальника, обжигая кожу. Таня была такой горячей, такой возбуждённой, что Санечка буквально чувствовал, как сильно и быстро бьётся её сердце у него между лопаток.
Она поцеловала его в шею горячими, влажными губами — сначала нежно, почти робко, а потом всё настойчивее, оставляя на коже мокрые следы. Прижалась ещё ближе, почти прильнув к нему всем телом, и прошептала дрожащим, прерывистым от возбуждения голосом прямо ему в ухо, так близко, что каждое слово обжигало кожу:
— Ты такая мягкая... такая тёплая и нежная... Боже, Санечка, я чувствую, как ты дрожишь под моими руками... Это сводит меня с ума. Я уже вся теку... моя киска так сильно намокла просто оттого, что я держу тебя вот так... прижимаюсь к тебе грудью, чувствую твою кожу... Мне так хочется тебя трогать... везде. Хочется засунуть руку тебе под купальник, почувствовать, насколько ты твёрдый и горячий... и одновременно такой стеснительный, такой мой... Я никогда не думала, что буду так сильно хотеть тебя именно такой... нашей девочкой.
Санечка стоял, полностью окружённый её теплом, её запахом и её дрожью. В голове творился настоящий хаос. «Она... она прижимается ко мне грудью... я чувствую её соски... она такая мокрая из-за меня... Это слишком... слишком стыдно... и слишком приятно...» Его собственный член, плотно прижатый тканью купальника, болезненно пульсировал, реагируя на каждое её слово, каждое прикосновение и каждое горячее дыхание в ухо. Стыд обжигал щёки, но одновременно внутри разливалась сладкая, тягучая волна желания, от которой ноги подкашивались. «Я не должен так реагировать... я не должен быть здесь... но мне так хорошо... так страшно и так хорошо одновременно...»
Тёплая вода продолжала стекать по их телам, смывая пену, но не смывая напряжение и желание, которое витало между ними густым, тяжёлым облаком.
После душа они вышли к бассейну. Вода была тёплой, голубой и манящей, мягко подсвеченная приглушёнными ночными лампами, которые создавали на поверхности дрожащие серебристые блики. Санечка плавал между Таней и Татьяной Викторовной, чувствуя, как мокрый, облегающий купальник нежно, но настойчиво трется о его спрятанный, всё ещё твёрдый член при каждом движении. Гладкая ткань скользила по головке, прижималась к стволу, вызывая сладкую, тянущую, почти мучительную волну удовольствия. Каждый гребок
Соседушка моя