менялись, передавая её голову из рук в руки, как общую игрушку, которой можно пользоваться по очереди, и она покорно следовала за их членами, как собачонка на поводке.
Паша, посмеиваясь, выходил из её рта, предварительно оттянув щёку членом, и уступал место Сергею. Раздавался весёлый, чавкающий звук, и Лика, не делая паузы, со слюной на подбородке, широко открывала рот, впуская в себя следующего.
Их смазанные её слюной члены блестели в полумраке прихожей, и она брала их снова и снова, не разбирая и не думая. Просто работала ртом, как работала всегда. Как умелая и безотказная шлюха.
Паша смотрел, как её алый, опухший ротик перескакивает с одного члена на другой, и не мог сдержать улыбку.
— Королева, — прошептал он, вложив в это слово всё своё презрение и торжество. — Наша королева. Смотри, как работает. Как по струночке ходит.
Он стоял рядом, надрачивая член, не отрывая глаз от её лица и губ, сомкнутых вокруг члена Сергея.
А Лика не реагировала и просто сосала. Сосала жадно, с упоением. Рот работал без остановки, механически и сладострастно одновременно. Прижатые ладонями к холодной стене руки больше не пытались бороться.
Лишь пальцы судорожно цеплялись за прохладные обои, будто ища последнюю точку опоры в сладостно-ужасном водовороте своего очередного падения.
Она была прижата в узком коридоре, как распятая, на коленях, с идеальной, высокой грудью, которую мозолистая ладонь Паши мяла и сжимала с такой силой, что на коже проступали синяки.
Её изысканный, дорогой рот, был набит до отказа солёными на вкус членами, от которых у неё захватывало дух. Рот, который дарил всем окружающим ослепительную улыбку, они превратили всего лишь в ещё одну дырку. Место для слива их спермы.
И в этом тотальном унижении, её тело вдруг пронзила острая волна возбуждения. Она ударила, как ток, от поджилок до самой матки, заставляя её внутренности сжаться.
Где-то на задворках сознания, в том месте, где ещё теплилась искра прежней Лики, мелькнула мысль: «Что же я делаю?» На секунду она увидела себя со стороны.
На коленях, с задранными руками, с размазанной помадой и членом во рту. Увидела и ужаснулась. Но мысль утонула в горячей, липкой волне удовольствия.
Внутри всё заныло, затрепетало и поплыло. Сознание затуманилось, отступая под натиском всесокрушающей физиологии. Она сама не понимала, что с ней происходит, и не хотела анализировать этот чудовищный парадокс.
Как можно кончать от того, что тебя унижают? Как можно находить удовольствие в насилии? Вопросы вились, как мухи. Они бились о стену её затуманенного сознания и падали, не находя ответа. Потому что ответа не было. Или он был слишком страшным, чтобы его произносить вслух.
Оргазм накрыл её без предупреждения. Просто взорвался где-то в самой глубине, заставив тело выгнуться. Пальцы впились в обои с такой силой, что ногти оставили на стене глубокие, рваные царапины.
Она кончила, не переставая сосать. Член Сергея подрагивал у неё во рту, слёзы от переполнивших чувств текли по её лицу, не прекращаясь. Это было сильнее стыда и разума. Её тёмная, всегда скрываемая сущность, снова вырвалась на свободу под аккомпанемент отборного, грязного мата над ухом.
Она снова оказалась на дне. В самой густой, вонючей и липкой грязи. И она, чудовищным образом, снова почувствовала, что, наверное, так и должно быть.
Здесь не нужно было притворяться сильной, красивой и независимой. Здесь была только голая правда её сущности. Она блядь, тварь. Существо, рождённое для того, чтобы её ебали и кончали ей в рот.
Лика непроизвольно дёрнулась, исторгая из горла приглушённый стон, который был признанием её поражения. Она больше не
Трасса (Грешники 2)