возразить — что-то про уважение, про то, что это всё-таки его мать, — но внутри, глубже, под слоем сыновьей почтительности, что-то согласно сжималось. Возбуждение. Грязное. Острое.
Его примерную мать — ту, что пекла пироги по выходным, что проверяла его уроки до полуночи, что ходила в церковь на Пасху — её будут использовать как шлюху. Трахать грубо, без церемоний. И она будет стонать. Кончать. Просить ещё.
Член в джинсах напрягся.
Олег сжал челюсти. Ему не полагалось этого хотеть. Но картинки снова поплыли перед глазами — на этот раз с одним отличием. К Саше в кадре добавлялся кто-то ещё.
Он сам.
Он, Олег, стоит за спиной матери, пока та стоит на коленях перед Сашей. Её рот занят, но тело открыто. Бёдра разведены. Спина выгнута. И он входит в неё — медленно, чувствуя, как внутренние мышцы сжимаются вокруг его члена. Она стонет — приглушённо, с набитым ртом. Саша держит её за волосы и улыбается Олегу поверх её головы. Братство. Сообщничество. Грех на двоих.
— Олег. — Сашин голос выдернул его из фантазии. — Ты уснул?
— Нет. — Он моргнул. — Я просто думаю.
— О чём?
Олег помедлил. Потом сказал:
— О том, что я тоже её хочу.
Саша замер. Ноготь перестал стучать. Он наклонил голову набок — изучающе, с прищуром.
— В смысле?
— В прямом. — Олег встретил его взгляд. — Ты не один будешь её трахать. Я тоже. Понял?
Пауза. Длинная. Затем Саша расхохотался — громко, на всю забегаловку. Пара посетителей обернулась.
— Ну ты и фрукт, — Саша хлопнул ладонью по столу. — Родную мать? А чего не сразу в монастырь?
— Я серьёзно, Саш.
— Да я вижу, что серьёзно, — он отсмеялся и потёр подбородок. — Ладно. Уговорил. Сегодня я первый. Ты смотришь. А потом — как карта ляжет. Может, и вместе. Может, по очереди. Сутки длинные.
Олег кивнул. В горле пересохло. Он отпил чай — холодный, невкусный, — и подумал, что обратного пути нет.
Они вышли из забегаловки. Солнце клонилось к закату, красило панельные многоэтажки в оранжевый. Воздух пах бензином и пылью.
— Во сколько? — спросил Саша, закуривая.
— В семь. Она пирог испечёт.
— Пирог. — Саша выпустил дым. — Пирог — это хорошо. Сладкое перед делом — самое то. Повышает чувствительность. Или мне просто так кажется.
Олег ничего не ответил.
Они разошлись. Олег шёл домой и чувствовал, как внутри всё перестраивается. Моральные перегородки рушились одна за другой, и на их месте вырастало что-то новое — горячее, пульсирующее, нетерпеливое.
Он войдёт в спальню. Он увидит. Сначала — со стороны, как зритель, как режиссёр. Саша будет делать то, что обещал. Мать будет стонать. А потом... потом он сам шагнёт в кадр.
К тому моменту, когда Олег поднялся в квартиру, Таня уже накрывала на стол.
Пирог стоял в центре — румяный, присыпанный сахарной пудрой. Чашки были расставлены по кругу. Салфетки сложены треугольниками — так, как она делала только по большим праздникам. Сама Таня переоделась. Теперь на ней было платье, которое Олег не видел года два, — бордовое, с открытыми плечами и поясом, подчёркивающим талию. Волосы уложены. На губах — помада.
— Ого, — Олег присвистнул. — Ты прям как на свидание.
Таня смутилась. Провела ладонью по бедру, разглаживая несуществующие складки.
— Просто платье. Давно не надевала. Решила, чего добру пропадать.
— Ну-ну. — Олег стянул кроссовки. — Саша будет в семь.
Мать кивнула. Отвернулась к плите. Но он заметил, как её пальцы мелко подрагивают, поправляя и без того ровно стоящие чашки.
Она ждала. Ждала, как не ждала ничего уже много лет.
"Женечка"