ткань, а тишина вокруг лишь усиливала его паническое осознание того, что он — брошенный, выставленный на позор предмет, который ждет своего возвращения хозяев.
В какой-то момент физический дискомфорт и жгучий стыд достигли такого предела, что в голове возникла отчаянная мысль: «Снять всё. Просто сорвать это с себя». Ему казалось, что если он останется совсем голым, его достоинство будет хоть немного восстановлено — мужская нагота была естественна, она не несла в себе этого издевательского подтекста женственности. Быть просто обнаженным мужчиной честнее, чем быть существом в кружевном белье.
Но стоило ему потянуться к застежке лифчика, как перед глазами вспыхнули холодные глаза Лилы и её предупреждение. Он представил гнев Кэти, представил, что последует за нарушением дисциплины — и страх перед наказанием оказался сильнее желания освободиться. Он замер, сжав руки в кулаки, вынужденный оставаться заложником этого нелепого, вызывающего наряда.
Он сидел, вжавшись в землю, стараясь слиться с темнотой, и ждал. В его измученном сознании пульсировала единственная надежда, что Кэти и Лила не бросят его здесь, в забвении, а вернутся, чтобы завершить то, что они начали. Он подсознательно жаждал продолжения этой сессии унижений, ждал, когда они придут, чтобы снова подчинить его своей воле, заставить его чувствовать себя еще более беспомощным и выставленным на обозрение, но не оставят его одного. Они обещали вернуться.
Периодически тишину парка прорезал звук шагов — случайные прохожие, совершавшие свои ночные прогулки по аллее. Каждый раз, когда чья-то тень мелькала рядом с кустами или слышался приглушенный смех или разговор, Сэм превращался в каменное изваяние. Его реакция была инстинктивной. Он замирал, боясь даже шевельнуть пальцем. Сердце колотилось в груди так сильно, что ему казалось, будто его удары слышны на всю аллею. В эти моменты стыд достигал апогея. Он чувствовал себя загнанным зверем, чья постыдная тайна находится всего в паре метров от случайного свидетеля. Ему чудилось, что любой луч фонарика или просто невнимательный взгляд прохожего может пронзить листву и обнаружить эту нелепую, полуобнаженную фигуру в кружеве. Это было состояние запредельного напряжения, где страх разоблачения смешивался с болезненным, порочным удовольствием от осознания своей полной беззащитности перед миром.
Через какое-то время Сэм услышал, как кто-то — или двое — направлялся именно в ту сторону, где, среди переплетенных корней и колючих кустов, затаился он. Паника мгновенно парализовала его конечности. Он почувствовал себя загнанным в ловушку зверем. Мысль о том, чтобы сорваться с места и броситься прочь сквозь чащу, была бесполезной и даже опасной. Бежать было некуда. Любая попытка скрыться превратилась бы в позорное и неизбежное разоблачение перед случайными встречными. Без рубашки и брюк, в одном лишь этом вызывающем, кружевном комплекте, любой его побег стал бы лишь демонстрацией его унижения всему миру. Он замер, вжавшись спиной в холодную, влажную землю, стараясь не издавать ни единого звука. Шаги приближались всё больше. Он слышал, как ветки кустов раздвигаются совсем рядом с его укрытием. Сэм зажмурился, ожидая, что сейчас свет фонаря или чей-то резкий голос вырвет его из этой полутьмы. И тут тишину прорезал знакомый, спокойный и в то же время властный голос Кэти. Он не был гневным. В нем звучала та самая уверенная интонация, которая всегда заставляла Сэма подчиняться без раздумий.
— Сэм? Ты здесь? — позвала она, и в ее голосе послышалась легкая, почти ласковая усмешка. — Выходи из своих зарослей. Мы надеемся, что ты нас дождался и не решил сбежать, как трус. — Голос Кэти ждал ответа, а само присутствие этих женщин в этой темноте превращало его ожидание из простого страха в предвкушение неизбежного
я и солдаты в бакне