слышал за бодрыми словами всё тот же вчерашний надрыв. И про себя думал, что «не пропадём» — это сейчас звучит как мантра, а не как план. В лицее они разошлись по разным крылам. Игорь ещё долго стоял в холле, глядя вслед матери — высокой, статной, с гордо поднятой головой. Она шла по коридору, и встречные учителя провожали её взглядами. Кто-то с сочувствием, кто-то с плохо скрытым злорадством. Инна Александровна была одна против целой системы, и Игорь впервые осознал, насколько же она сильная. И насколько уязвимая. На первой же перемене он не выдержал. Эмоции, копившиеся со вчерашнего вечера, требовали выхода. У окна в рекреации он столкнулся с Димкой — тот как раз что-то жевал, вытащенное из автомата, и лениво скроллил ленту в телефоне.
— Слышь, Дим, — Игорь заговорил вполголоса, хотя вокруг никого не было,
— у нас дома полная жесть. Маму могут уволить. Димка оторвался от телефона и удивлённо уставился на него.
— В смысле — уволить? За что?
— За то, что она твоему дружку двойку влепила, — процедил Игорь.
— Директор её вчера вызвал и прямым текстом сказал: либо она завышает оценки Елезову, либо пусть ищет новую работу. А у нас дома и без того проблем хватает — она ещё и с отцом вчера поругалась, он опять деньги на ставках проиграл. Крупно. В общем, либо она прогибается под вашего короля, либо всё, конец. Димка присвистнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие — редкое, но всё же.
— Жесть, — только и сказал он. — Я, конечно, знал, что Паше оценки рисуют, но чтобы так... Он не договорил. За его спиной, словно призрак, материализовавшийся из воздуха, вырос Паша Елезов. И по его лицу было видно: он слышал. Всё до последнего слова. — Игорян, — произнёс он, и голос его прозвучал непривычно серьёзно, без обычных растянутых интонаций,
— отойдём на пару слов. Игорь хотел было огрызнуться, но что-то в выражении лица Паши его остановило. Они отошли к пожарной лестнице, где гулял сквозняк и пахло мелом. — Рассказывай подробно, — потребовал Паша, скрещивая руки на груди.
— Что там с увольнением? Игорь посмотрел на него — и вдруг вся злость, весь страх, всё напряжение последних дней выплеснулись наружу.
— Как будто ты не знаешь! — выпалил он, и голос его сорвался почти на крик. — Ведь это ты папочке пожаловался! Получил двойку, побежал, настучал — и вот результат: Семён Аркадьевич вчера вызвал мою мать и сказал прямым текстом: либо вы, Инна Александровна, целуете в задницу Пашу Елезова и рисуете ему пятёрки, либо катитесь из школы! А ты что думал — всё шито-крыто? Что никто не узнает? Паша побледнел. На скулах заходили желваки.
— Я не жаловался отцу, — произнёс он, и голос его прозвучал глухо, словно из-под земли. — Он сам увидел двойку в дневнике. Сам позвонил твоей матери. Я вообще не просил его вмешиваться.
— Да какая разница, просил ты или нет! — Игорь шагнул ближе, сжимая кулаки.
— Ты создал проблему. Ты и твоя чёртова фамилия. Весь лицей знает, что тебе оценки рисуют за красивые глаза и папины деньги. А моя мать — единственная, кто посмел быть честной. И за это её теперь вышвыривают! Красиво, да? Ты теперь герой. Поздравляю. Он замолчал, тяжело дыша. Паша молчал тоже. На его лице застыло странное выражение — смесь растерянности, раздражения и чего-то ещё, чему Игорь не мог подобрать название. Может быть, стыда.
Доминируй, унижай, властвуй