убрать телефон в сумку, когда экран снова засветился. Новое сообщение. От него.
«И ещё... наденьте, пожалуйста, чулочки. Ну, те, телесные, которые тогда были, когда вы ногу на ногу положили. Помните? Они очень красивые. И очень вас... украшают. Пожалуйста. Это же такая мелочь, правда?»
Инна замерла с телефоном в руке. Она помнила. Помнила тот день, помнила свой неосторожный жест, помнила его взгляд, устремлённый на разрез юбки. И теперь он, ничуть не смущаясь, напоминал ей об этом — да ещё и с вежливым «пожалуйста», от которого по спине пробегал холодок. Не от отвращения. От чего-то другого, в чём она боялась себе признаться.
Она набрала ответ — короткий, сухой, без единого лишнего слова:
«Павел, ты переходишь границы».
«Я их не перехожу. Я их просто... чуть-чуть пододвигаю. Ради науки. Так вы наденете?»
Она смотрела на экран и чувствовала, как уголки губ помимо воли ползут вверх. Что за нелепый, невозможный, обезоруживающий мальчишка. Он даже наглость свою умел подавать так, что она выглядела почти... милой.
«Посмотрим», — написала она и, не дожидаясь ответа, выключила телефон.
Но, выходя из квартиры и нажимая кнопку лифта, она уже знала: в пятницу она наденет чулки. Те самые. И юбку. И ещё много чего такого, о чём ей, учительнице математики, матери восемнадцатилетнего сына и замужней женщине, думать было совершенно, категорически, абсолютно нельзя.
— --
В четверг Паша появился в лицее в приподнятом настроении. Он насвистывал какой-то дурацкий мотивчик, хлопал одноклассников по плечам, а на большой перемене даже угостил Димку шоколадкой из автомата — жест невиданной щедрости, заставивший приятеля заподозрить неладное.
— Ты чего такой довольный? — спросил Димка, с подозрением разглядывая шоколадку. — В лотерею выиграл?
— Лучше, — Паша мечтательно закатил глаза. — Гораздо лучше.
Он не стал вдаваться в подробности, но когда Инна Александровна прошла мимо них по коридору — сегодня в облегающем тёмно-зелёном платье до колена, которое мягко повторяло каждое движение её бёдер, — Паша проводил её таким долгим, откровенным взглядом, что Димка поперхнулся.
— Слушай, Паш, — осторожно начал он, — ты бы поаккуратнее. Она ж учитель. И мать Игоря, между прочим.
— А я что? — Паша пожал плечами. — Я просто смотрю. Смотреть-то никто не запрещал. Тем более когда есть на что.
Инна, почувствовав его взгляд, обернулась. Их глаза встретились, и Паша, ничуть не смутившись, широко улыбнулся и помахал ей рукой, как старой знакомой. Она лишь покачала головой и скрылась в учительской.
— Инна Александровна! — окликнул он её, догоняя у двери кабинета математики. — Я просто хотел сказать: я жду завтрашнего занятия. С нетерпением. Прямо считаю часы.
Он стоял слишком близко — чуть ближе, чем допускали приличия, — и смотрел на неё сверху вниз. А когда она, не ответив, повернулась, чтобы войти в класс, он скользнул взглядом по её спине и ниже, туда, где платье мягко облегало сочную округлость ягодиц. Глаза его потемнели, улыбка стала шире. «Завтра, — подумал он. — Завтра я увижу её в той юбке. И, может быть, ещё кое в чём».
На уроке он, разумеется, вёл себя в своей обычной манере. Когда Инна Александровна объясняла новую тему, стоя у доски и выводя формулы, Паша подпёр голову рукой и громко, на весь класс, вздохнул:
— Инна Александровна, вот скажите честно: вы когда-нибудь думали о том, что математика — это, по сути, поэзия цифр? А вы среди них — как муза. Уравнения при виде вас сами решаются.
— Павел, — она обернулась, и в её глазах заплясали знакомые ироничные искорки, — если уравнения при виде меня решаются сами, почему же ваша проверочная до
Света