плотный клубок, и он не мог распутать его сейчас. Может быть, никогда не сможет. Одно он знал точно: он сидит здесь, пьет коньяк, а его жену в эту самую минуту имеют двое его друзей. И мир не рухнул. Земля не разверзлась. Птицы за окном не замолчали. Жизнь продолжалась. И в этой жизни было что-то новое — темное, пряное, манящее.
Он поднял стакан и выпил в одиночку, не чокаясь.
Павел заметил это, но ничего не сказал. Только пододвинул к нему тарелку с салом.
— Закусывай, Сереж. Ночь длинная.
****
Кухня плыла в табачном дыму и теплом свете лампы под зеленым абажуром. За окном уже стояла глубокая, безлунная ночь, и только стрекот цикад напоминал о том, что мир за пределами дачи все еще существует. На столе появилась вторая бутылка коньяка — Павел, расщедрившись, достал из закромов еще и домашнюю наливочку, которую сделала его покойная мать. Вишневая, густая, сладкая — она шла легко, как компот, но била в голову не хуже коньяка.
Разговоры крутились вокруг жизни: рыбалка, старые институтские времена, у кого дети пошли в какой вуз, у кого машина сломалась на трассе. Вадима, ушедшего в спальню уже довольно давно, никто словно и не вспоминал. Как будто то, что он делал сейчас с Милой, было столь же естественным, как выйти во двор подышать.
Но из спальни доносились звуки, которые невозможно было игнорировать.
Сначала — ритмичный скрип кровати, монотонный, как метроном. Потом — приглушенные стоны Милы, которые становились все громче, все выше. И поверх них — два мужских голоса, что-то говоривших вполголоса, иногда прерывавшихся на хриплые смешки. Сергей различал грудной бас Вадима и более высокий, подвижный голос Игоря. Они были там, с ней. Вдвоем. И судя по звукам — активно.
Сергей сидел, вцепившись в стакан с вишневой наливкой, и чувствовал, как его тело разрывается на части. Одна часть — та, что сидела за столом с мужиками, — старалась выглядеть расслабленной. Другая — та, что слушала эти звуки, — была прикована к спальне невидимой цепью.
—. ..а я ему говорю: «Гриша, ну какой карп, ты ж на него с удочкой, а он на тебя — с презрением», — травил очередную рыбацкую байку Павел, и Толик кивал в такт.
Сергей делал вид, что слушает. Но каждая клетка его тела была там, за стеной.
Вдруг звуки из спальни изменились. Темп ускорился. Шлепки стали частыми, громкими, почти яростными. Скрип кровати превратился в настойчивый, бешеный ритм. Стоны Милы перешли в крик — высокий, срывающийся, почти животный. И поверх всего этого грянул мужской рев. Низкий, утробный, полный такого наслаждения и напряжения, что он прокатился по всему дому, как гром.
— А-а-а!.. — голос Вадима, сорвавшийся в хрип, был полон звериного торжества.
Потом тишина. Только тяжелое дыхание — мужское и женское, — доносившееся из спальни, как эхо только что отгремевшего шторма.
Сергей замер. Его пальцы, сжимавшие стакан, побелели. Он чувствовал, что краснеет — медленно, неотвратимо, от шеи к щекам. Краска заливала лицо, уши горели. Вадим только что кончил. В его жену. И он, Сергей, слышал это своими ушами.
— О! — поднял палец Игорь, который еще оставался за столом, — а вот и финишная прямая.
Павел усмехнулся в усы. Толик коротко хмыкнул.
Через несколько минут в коридоре послышались тяжелые шаги. Дверь кухни распахнулась, и вошел Вадим. Совершенно голый. Потный. Раскрасневшийся. Его тело — мощное, покрытое густой растительностью — блестело от испарины. И между ног у него висел член — обмякший, влажный, с которого все еще стекала мутная, белесая капля. Она растянулась тонкой нитью, блеснула в свете лампы и сорвалась
Клизма строптивой стерве