Особенно сейчас, когда в ее напряжении угадывалось предвкушение.
— Знаешь, что я чувствую? — вдруг сказала она, не отрываясь от пейзажа за окном.
— Что?
— Себя. Собственное тело. Будто оно стало важнее вдруг. Будто я его снова почувствовала — понимаешь? Оно дышит, оно живет, оно реагирует. Мне странно. И... страшно. Но снова — любопытно.
— Это хорошо, — ответил он.
— Ты правда не ревнуешь? — она повернулась к нему, и в ее глазах стоял вопрос, который был больше простого любопытства.
— Ревную, — признался он. — Но это... другая ревность. Она не горькая. Она острая. Как перец. Она добавляет вкуса.
Мила долго смотрела на него — так, словно впервые увидела. Потом едва заметно покачала головой.
— Странный ты, Сереж. Странный. Я пятнадцать лет с тобой живу, а ты для меня — загадка.
— Это плохо?
— Это... волнующе, — сказала она и впервые за утро улыбнулась открыто.
Дорога повернула. Показался забор из зеленого штакетника, красная черепичная крыша, дымок из трубы. Павел ждал их, стоя у ворот. Он был в простой светлой рубашке и джинсах, и солнце играло в его седине. Рядом с ним, виляя хвостом, сидел его старый лабрадор Тэдди.
Сергей заглушил мотор и вышел. Павел крепко пожал ему руку, а потом повернулся к Миле, которая выходила из машины медленно, словно входила в воду, еще не зная, будет ли она теплой.
— Людмила, — сказал Павел, и в его голосе было что-то новое. Не просто приветствие. Признание. Признание того, что она здесь — особый гость. — Рад тебя видеть. Проходите. Дача открыта.
Она протянула ему руку, и он задержал ее в своей чуть дольше, чем того требовал обычай.
Сергей стоял в двух шагах и видел эту сцену как стоп-кадр. Солнце, собака, двое — его друг и его жена — соединившиеся в рукопожатии. В груди у него бушевал ураган.
«Начинается», — подумал он. И вошел в открытую калитку следом за ними.
До вечера было еще много времени. Целая вечность, в которую должно было уместиться все.
*****
К вечеру дача Павла ожила. Сергей помогал другу накрывать стол в большой беседке, увитой диким виноградом, который только-только начинал зеленеть. Они расставляли тарелки, резали хлеб, носили из дома закуски. Павел был радушен и спокоен, как всегда, но Сергей заметил в нем какую-то новую, едва уловимую собранность.
— Ты говорил, что еще кто-то будет? — спросил Сергей, разливая по бутылкам домашний квас.
— Да, ребята кое-какие подъедут. Ты не против? Соседи мои дачные и пара старых приятелей. Мужики хорошие, без фокусов.
Сергей кивнул, но в груди у него что-то натянулось. Он-то настраивался на камерный, почти интимный формат: он, Мила и Павел. А теперь в уравнении появились новые переменные. И эти переменные могли оказаться непредсказуемыми.
— А Мила? Она знает? — спросил он вполголоса.
— Я ей сказал, — Павел пожал плечами. — Она нормально отреагировала. Сказала: «Чем больше, тем веселее».
Сергей хмыкнул про себя. «Чем больше, тем веселее» — от его-то жены, которая раньше с трудом выносила даже скромные корпоративы у него на работе. Видимо, лед действительно тронулся. Или треснул. Поди разбери.
Мила вышла из дома, когда солнце уже начало клониться к закату. Она переоделась в то самое цветочное платье — легкое, с открытыми плечами. Сергей заметил, что она подкрасила ресницы и надела тонкий серебряный браслет, который он подарил ей на пятую годовщину. Она давно его не носила.
— Ты... прекрасно выглядишь, — сказал он, и голос его дрогнул. Не потому, что он не был искренен. А потому, что впервые осознал: он волнуется. Как мальчишка перед свиданием. Только свидание это —
Варвары против амазонок