толще, и растяжение шло иначе: тугое, наполненное, почти болезненное.
Остановился у самого основания. Выдохнул сквозь зубы.
— Узкая.
— Давно не... — начала она и осознала нелепость фразы. Только что её поимел его друг. Какое «давно»?
Толчки пошли плавно. Олег держал ритм — не рваный, не грубый, а размеренный, как метроном. Каждый удар загонял воздух из лёгких. Таня опустила голову на подушку и застонала — низко, гортанно. Перед глазами плыли разводы на обоях.
Саша обошёл кровать. Встал напротив — так, что её лицо оказалось на уровне его паха. Член покачивался в сантиметре от губ.
— Смотреть будешь? — спросил он.
— Буду, — одними губами ответила Таня.
Олег сжал её бёдра крепче и ускорился. Матрас заскрипел — тот самый скрип, который она ненавидела, когда Василий раз в месяц совершал свой супружеский долг. Сейчас этот звук был музыкой. Гимном. Сладкой местью.
Саша обхватил свой член ладонью. Двигал медленно, не сводя с неё прищуренных глаз.
— Ты видела бы себя, Танюш. Глаза блестят. Рот открыт. Язык влажный. Сыночек хорошо тебя трахает?
Сын отозвался не словом — движением. Вышел почти полностью и вошёл резко, до упора. Таня вскрикнула.
— Ещё так.
Он повторил. Снова. Снова. Ритм сломался — теперь это были не плавные толчки, а грубые, глубокие удары, от которых тело содрогалось вперёд. Грудь под платьем раскачивалась. Соски тёрлись о подушку. Таня вцепилась пальцами в простыню и подалась ягодицами назад, насаживаясь глубже.
— Вот так, — выдохнул Олег. — Бери. Бери себе.
Саша задышал громче. Его рука ускорилась. Член напрягся, налился краснотой.
— Сейчас. На лицо. Хочу на лицо.
Таня зажмурилась. Успела подумать — впервые в жизни. Впервые мужчина кончит ей на лицо. Василий никогда бы не осмелился. А этот — осмелится. И она хочет этого. Хочет чувствовать себя холстом, картиной, грязной и прекрасной.
Олег вошёл особенно глубоко — шейка матки отозвалась вспышкой боли, смешанной с удовольствием, — и внутри всё сжалось. Оргазм подступал, медленный, неумолимый.
Саша застонал.
Первая струя ударила в переносицу. Тёплая и густая. Таня вздрогнула, но глаз не открыла. Вторая — на щёку, третья — на губы. Она поймала её ртом. Солоноватая. Такая же, как у Олега. Мужская.
— Открой глаза, — скомандовал Саша.
Она повиновалась. Сквозь пелену увидела его лицо — искажённое, с раздутыми ноздрями. Капли стекали по её ресницам, по скулам, по подбородку. Он выдохнул и провёл головкой по её лбу, размазывая остатки.
— Красивая. Моя.
Олег за её спиной глухо застонал. Толчки участились, стали рваными, и Таня почувствовала — он уже на грани. Его пальцы впились в её бёдра с такой силой, что на коже, наверное, останутся синяки. Она не возражала. Пусть остаются. Метка. Доказательство.
— Мам... — выдохнул он, и голос сорвался на хрип.
Он вжался в неё до предела — так глубоко, что она ощутила его яйца, прижатые к её промежности. Горячая волна разлилась внутри. Первая струя ударила в самую глубину, и Таня вздрогнула — не от боли, от наполненности. Она чувствовала, как её матка принимает эту сперму, жадно, как голодный рот. Вторая волна накрыла следом, теплее первой, гуще.
Член Олега пульсировал внутри неё — раз, другой, третий. Каждое сокращение отдавалось в животе сладкой судорогой. Таня закусила губу, чтобы не закричать, но стон всё равно вырвался — низкий, грудной, почти звериный. Ноги задрожали. Колени подогнулись, и она упала грудью на кровать, но Олег держал её за бёдра, не давая уйти, продолжая вливать в неё последние капли.
— Возьми всё... — прошептал он, и в этом шёпоте не было просьбы. Было приказание.
Договорились...