А потом лежали обнявшись и говорили шёпотом о будущем, которого боялись.
Карина иногда смотрела на себя в зеркало. На тело, которое уже не было телом школьницы. Груди стали чуть полнее и чувствительнее. Бёдра — мягче. На коже иногда оставались лёгкие синяки от его пальцев — следы того, как он сжимал её бёдра или талию во время секса. Она видела эти следы и не прятала их. Иногда нарочно оставляла рубашку расстёгнутой на одну пуговицу, когда он приходил с работы, и смотрела, как он ловит себя на том, что смотрит на её грудь.
Сергей смотрел на неё и думал: «Я украл у неё нормальную жизнь. Но она сама отдала её мне. И я не знаю, как теперь жить без этого. Без неё. Без того, как она смотрит на меня, когда я кончаю в неё».
Постепенно начали появляться и другие проблемы. Соседи стали что-то подозревать.
Сначала это были просто взгляды. Бабушка с третьего этажа, которая всегда сидела на лавочке, начала слишком долго смотреть на них, когда они вместе выходили из подъезда. Потом — вопросы. «А где же отец ребёнка, когда он появится?» «Вы так часто вместе... вы же не просто отец и дочь живёте?» Карина отшучивалась, говорила, что «молодой человек уехал работать в другой город» или что «семейные обстоятельства сложные». Сергей кивал и добавлял, что «дочка сейчас одна, я помогаю». Но ложь становилась всё тяжелее. Они чувствовали, как за их спинами шепчутся. Как в подъезде замолкают разговоры, когда они вместе спускаются.
Это добавляло напряжения. Иногда после особенно долгого дня Карина приходила домой и сразу прижималась к нему, почти дрожа:
— Они смотрят... они всё понимают... Что если кто-то скажет?
Сергей обнимал её крепче и шептал в волосы:
— Пусть смотрят. Пусть говорят. Главное — мы вместе. Я не отдам тебя никому.
А потом наступил день, когда она пришла домой раньше обычного. Бледная. С пакетиком из аптеки в руке.
Она не стала ничего говорить. Просто положила тест на стол перед ним.
Две полоски.
Сергей смотрел на него долго. Потом медленно сел. Руки дрожали.
— Сколько...?
— Я думаю, уже около двух месяцев, — тихо сказала она. Голос не дрожал, но глаза были серьёзными. — Я пропустила... и чувствую себя странно по утрам. Тошнит. Груди болят.
Он закрыл лицо руками. Долго молчал. Потом тихо, почти беззвучно, проговорил:
— Боже... Карина. Что я наделал... Что я сделал с тобой...
Она подошла, встала перед ним на колени, как тогда, в первый раз. Взяла его руки в свои и крепко сжала.
— Папа. Посмотри на меня.
Он поднял глаза. В них стояли слёзы — впервые за много лет.
— Я не жалею, — сказала она твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Ни о чём. Ни о первом разе. Ни о том, что осталась. Ни о том, что работаю здесь. И я не жалею об этом ребёнке. Это наш. Наш с тобой. И я хочу его родить. Я хочу, чтобы у нас было что-то своё. Что-то настоящее. Даже если соседи будут шептаться. Даже если нам будет тяжело.
— Ты ещё ребёнок сама... — хрипло возразил он.
— Нет, — покачала она головой. — Я уже не ребёнок. Я твоя женщина. И скоро буду матерью твоего ребёнка. И я не боюсь этого. Я боюсь только одного — что ты меня оттолкнёшь.
Он обнял её. Крепко. Так, что она почти не могла дышать. И заплакал — тихо, надломленно, прижимаясь лицом к её животу, которого ещё почти не было видно.
Китайское терпение