прямо перед собой, сжимая свою боль глубоко внутри, словно драгоценный и ядовитый талисман.
А утром он являлся на поклон к госпоже Изольде. Он преклонял колено перед её ложем, брал её тонкую, бледную руку и с благоговением целовал. Затем он склонялся ещё ниже, касаясь лбом пола, и целовал край её шёлкового платья, её туфельки, показывая свою верность и преданность.
— Ты мой вернейший рыцарь, Эрик, — говорила она, ласково проводя босой ногой по его склонённому шлему с рогами, словно гладя ручного зверя. — Твоя верность заслуживает награды. Поцелуй ногу!
И вновь Эрик приникал к её стопе с тем же пылом и тем же самоуничижением, находя в этом акте покорности и своё падение, и своё возвышение.
— «Верность — благороднейший камень рыцарского искусства!» — провозглашала Изольда, перефразируя строки из «Песни о нибелунгах», и отпускала Эрика с милостивой улыбкой. — «Triuwe ist der ritterlichen Kunst ein edelstein!»
И он верил в её слова. В его изуродованной любви и искажённой чести это было единственной истиной, которая у него оставалась. Он был верен. А значит, его жизнь имела смысл. Даже если этим смыслом была охрана двери, за которой его сердце разбивалось снова и снова, а утром он целовал ногу той, что безжалостно его калечила.
Последующий месяц стал для Эрика чередой болезненных озарений, каждое из которых приносило одновременно муку и странное наслаждение.
Через неделю, после дарования рогов, он снова стоял на посту со своим унизительным украшением на шлеме. Вес этого унижения не только физически давил на голову, но и казался видимым всем, хотя коридор был погружён в полумрак. Когда через два часа дверь приоткрылась и из покоев вышел начальник стражи Дитрих — мужчина грубоватой красоты с рыжей бородой — он остановился перед Эриком.
— Неплохие рожки, дружище, — пробурчал он, похлопывая по одному из рогов стальной рукавицей. Звук металла о металл прозвенел унизительно чистым звоном. Начальник ухмыльнулся, поправил пояс, на котором болтался кинжал с инкрустированной рукоятью — подарок Изольды, как знал Эрик, — и скрылся в темноте.
Эрик не шелохнулся, но внутри всё сжалось. Он слышал, как за дверью плещется вода в тазу, слышал лёгкие шаги босых ног по ковру. Его воображение, прежде рисовавшее лишь невинные картины сна госпожи, теперь мучительно живо представляло детали: как Дитрих снимает с неё ночную рубаху, как его загорелые руки контрастируют с белизной её кожи, как...
Он оборвал поток мыслей, уставившись в стену. Верность. Он должен быть верен своему посту.
Утром церемония повторилась, но с новыми оттенками. Изольда приняла его в своей уборной. Она сидела за туалетным столиком из тёмного дерева, отражаясь в полированном серебряном зеркале. На ней была лишь тонкая шёлковая сорочка телесного цвета, сквозь которую угадывались очертания её тела — округлости груди, линия талии. Волосы, ещё распущенные, падали золотистыми волнами на плечи.
— Подойди, Эрик, — сказала она, не оборачиваясь, наблюдая за ним в зеркало.
Он приблизился, опустившись на одно колено. Запах её утреннего тела — тёплый, с нотками сна и дорогого мыла с лепестками роз — ударил ему в нос. Его доспех внезапно показался неуклюжим и грубым в этой женской, интимной атмосфере.
— Помоги мне, — протянула она ему гребень из слоновой кости. — Расчеши.
Рука его дрогнула, когда он взял гребень. Он встал позади неё, осторожно начал проводить зубцами по её волосам. Шелковистые пряди скользили между его пальцами, перебирать их было подобно прикосновению к самой роскоши. В зеркале он видел её лицо — полуприкрытые глаза, лёгкую улыбку на губах. Видел, как сорочка приоткрылась на груди, обнажив верхнюю часть груди, нежно-розовый сосок.
Имя твое