конце-концов Иосиф Циперович этот наш сбежал, переодевшись в блядское платье, в Стокгольм и взял за щеку нобелевскую премию. Ту самую премию, которую приличные люди заботливо следят, чтобы не пристала бы невзначай к каблуку и не стала бы вонять, как зайдёшь с мороза в натопленное приличное общество. Русский гений Лев Толстой постарался уничтожить на корню поползновения устроителей о присуждении ему этой премии политических проституток. Поскольку заботился о своей репутации, признанной всем миром. Циперович же признал себя политической проституткой КГБ-ЦРУ с удовольствием и публично.
Борис Малкин ещё тоже из лауреатов, но тихих, трусливых и гундосых. Гугнивец весь в вывертах. Такой многостаночник-шлифовальщик русского стиха. Морозостойкий переделкинец. Ударник по извращениям русской поэзии. Не может писать просто, всё у него с подвывертом. Мы так не выражаем свою мысль, как он тужится выразить. Не ломаем мы себе мозги жидовской философией, не извращаемся в таких подвигах словесного блуда. А он извращается. Опасливый передовик искусства для искусства.
Предтеча Циперовича, Осип Розенблюм. Из Тенишевского ПТУ, откуда ж ещё они берутся!
Этот жидок назвал свой дебют «Камнем».
Перечислим здесь все ассоциации — а они все библейские:
а) камень Пётр
б) камень в основании Сиона Иисус
в) камень, разрушающий царства
г) камень в изголовье Иакова
д) Гром-камень Медного всадника.
Какой же именно камень имел в виду поэтический дуся? А сами догадайтеся! Устройте шизофренический спор между различными ассоциациями.
Ладно. Он фамильярно описывает русскую поэзию. «Сядь, Державин, развалися».
Вы можете себе представить реакцию Державина на такую наглость? Не можете, и я не могу.
Но мы видим реакцию Алексея Толстого на наглость этого полупомешанного субчика перед начальством: в острог его.
И ведь жидок-то наш докучливый, начавший библейскими ассоциациями, не мог же в остроге не вспомнить и Книгу Эсфирь тоже. Будь он ассоциирован с евреем Мардохеем, Аман-Толстой непременно отправился бы на казнь. Однако ассоциации дали тут сбой, и Аманом оказался наш жидок.
Я, собственно, ем ананасный компот за его гибель.
А узнав про смерть Иосифа Циперовича в Венеции, тотчас же отвернула щеколду,
приотворила капельку дверь, вложила в щель свой палец и, захлопнув дверь, изо всей силы придавила его. А вот Лев Эпштейн ещё умер. О нём никто ничего не пишет, потому что у блядей и пидорасов принято писать об Иосифе Циперовиче и Осипе Розенблюме, и Борисе Малкине, а не об Эпштейне. Бедный соблазнённый жидами еврей, растерянный бородатый старик, поэт-неудачник с бульвара Профсоюзов. Вот где я расплакалась. Он во всех этих жидовских оргиях всегда стыдился своего простодушия, своей неспособности к этому жидовскому бесстыдству. Его постоянно жгла совесть, он не мог решиться на все эти беспардонные эксперименты Малюты Циперовича. Конечно, внешне он поддерживал стиль Циперовича, усердно изучал и Малкина, и Розенблюма, но его глаза при этом смотрели потерянно, он не умел принудить себя к жидовскому цинизму и просто-напросто сгорал в пламени своей собственной совести, тихо, мучительно и мужественно, осудив самого себя за участие в жидовской вакханалии.»
Озадаченные, инопланетяне вышли на свежий воздух.
— Андрей Андреевич, что Вы думаете о еврейской поэзии? - проговорил Саша.
— Вообще еврейскую поэзию называют обычно иудейским священным писанием. Как «Одиссея» - это священное писание эллинов, так и Ветхий завет — священное писание иудеев. Конечно, они все тогда писали без рифмы, но созвучия красивые всё-таки есть, и игра слов есть, есть и ритм, основанный на чередовании долгих и кратких гласных. Доныне, если кто цитирует из писаний, он называет свою цитату стихом. А так, что ж, поэзия всякая красива, хоть греческая, хоть еврейская, хоть финская, хоть русская, хоть японская.
— Но как же... - Саша видимо силился выразить свои мысли, не приходившие ему ранее в
Интервью с Н.Д. Суглобовым на тему ?30 вопросов специалисту о вреде и пользе анального секса?