какой-то момент, когда Лена в очередной раз скрылась в примерочной, к Сергею подошел тот самый мужчина с телефоном. Его спутница наконец определилась с выбором и теперь расплачивалась на кассе.
— Извините, — сказал он негромко. — Я случайно видел вашу жену в том зеленом. Повезло вам. Моя уже двадцать лет ни в какую. Стесняется.
Сергей кивнул, чувствуя странную смесь гордости и неловкости.
— Моя тоже. Но кажется, лед тронулся.
— Ну, удачи вам.
Мужчина ушел, а Сергей остался сидеть, глядя на закрытую шторку примерочной и думая о том, что эти слова — «повезло вам» — не просто комплимент. Это подтверждение его правоты. Она прекрасна. И она наконец-то начала это осознавать.
Роль, которую он выбрал — наставника и главного ценителя, — приносила ему странное, пьянящее удовлетворение. В ней не было ничего грязного, ничего пошлого, убеждал он себя. Он был режиссером, который наконец-то нашел подход к своей лучшей актрисе. Которая пятнадцать лет играла роль второго плана в собственной жизни.
— Я чувствую себя Золушкой, — сказала Лена, когда они, нагруженные пакетами с логотипами бутиков, вышли на парковку. Горячий асфальт пахнул летом и бензином, где-то вдалеке гудела магистраль. — Только в роли феи-крестной — мой собственный муж. Это странно, Сереж. Я покупаю вещи, которые раньше даже не рассматривала. Я смотрю в зеркало и вижу кого-то другого. Вернее, себя, но... другую.
— Феей-крестной? — он усмехнулся, открывая багажник и укладывая пакеты. — Нет. Я просто хочу, чтобы моя жена была счастлива. И точка. Но должен признать: та женщина, которую я видел сегодня в зеркале, — она мне очень нравится. И я хочу видеть ее чаще.
— Правда? — она замерла у открытой пассажирской двери. — Ты правда так думаешь? Или просто говоришь, чтобы я не комплексовала?
— Лен, — он облокотился о крышу машины. — Я столько лет говорю тебе, что ты красивая. Пятнадцать лет. Ты хоть раз слышала от меня неправду по этому поводу?
— Нет, — признала она. — Но я всегда думала, что ты... преувеличиваешь. Из любви.
— Я не преувеличиваю. — Он обошел машину и открыл ей дверь. — Просто ты смотришь на себя чужими, злыми глазами. А я смотрю своими. Влюбленными. И я прав. Сегодня ты сама это увидела.
По дороге домой она была непривычно задумчивой, но это была светлая задумчивость. Она сидела, отвернувшись к окну, наблюдая, как пролетают мимо многоэтажки, парки, пешеходные переходы, и на губах ее играла та самая полуулыбка, которую он не видел много лет. Улыбка Мона Лизы, улыбка женщины, которая узнала о себе что-то новое и теперь пробует это знание на вкус. Он поглядывал на нее, не отвлекаясь от дороги, и думал: «Это только начало. Только гардероб. Впереди — сам санаторий, солнце, люди. Новые люди».
И снова это щемящее чувство внутри — предвкушение, смешанное с легкой тревогой. Сегодня она расцвела под его взглядом. Под взглядом продавщицы. Под случайным взглядом того мужчины у примерочных. А что будет, когда взглядов станет больше? Когда она окажется в пространстве, полном незнакомых глаз — оценивающих, восхищенных, может быть, откровенно голодных? Он не знал, к чему приведет этот эксперимент с ее раскрепощением. Не знал, кто встретится им на пути. Но впервые за долгие годы он чувствовал себя не просто пассажиром жизненного поезда, а его машинистом. И это опьяняло.
Они подъехали к дому. Лена, выходя из машины, вдруг остановилась, не захлопывая дверь.
— Сереж, спасибо.
— За что?
— За то, что ты в меня веришь. Больше, чем я сама. — Она посмотрела на него через крышу машины, и в
Парижанка