собрания в школе или для похода к моей маме. А я хочу видеть тебя другой. Расслабленной. Красивой. Женственной.
Она поставила чашку на стол — аккуратно, на салфетку, чтобы не оставить следа на полировке. Еще одна привычка, доведенная до автоматизма: порядок, чистота, «чтобы все было как у людей».
— Ты говоришь так, будто я прямо сейчас разучусь быть... такой, — она замялась, подбирая слово, — ну, расслабленной. Я и правда не помню, когда последний раз надевала что-то... ну... не для того, чтобы было удобно, а просто так. Для настроения. Мне кажется, я вообще забыла, что одежда — это не только защита от холода и посторонних глаз.
— Зачем два купальника? Я и одним-то редко пользуюсь. В том году вообще ни разу не купалась, забыл?
— Помню. Поэтому и пишу. — Он отпил кофе, собираясь с мыслями. — Ты будешь ходить на пляж и в бассейн каждый день. Один купальник будет сохнуть, второй — на тебе. Элементарная логистика.
— Логистика, — она фыркнула, но как-то невесело. — Ты говоришь как наш менеджер по снабжению.
— Я говорю как человек, который хочет, чтобы его жена отдохнула по-человечески. — Он поставил чашку на стол и посмотрел на нее в упор. — Более того, я предлагаю сегодня съездить в торговый центр и обновить твой курортный гардероб.
Лена замерла с чашкой у губ. Потом медленно опустила ее. В ее взгляде читалось хорошо знакомое ему сопротивление — смесь неуверенности, привычки экономить на себе и еще чего-то, более глубокого. Чего-то, похожего на страх. Страх быть увиденной и оцененной. Страх не соответствовать.
Сергей знал, откуда у нее этот страх. Он помнил, как пятнадцать лет назад ее мать, ныне покойная Галина Ивановна, приехав к ним в гости впервые, обвела взглядом их скромную квартирку и сказала дочери, но так, чтобы слышал и он: «Смотри, дочка, не распускайся. Мужчины — они как дети. Сегодня ты ему в джинсах нравишься, а завтра ему захочется модель. А ты не модель. Ты должна брать другим — хозяйством, заботой, верностью. Вот это не предаст». Тогда он посмеялся, отшутился: мол, Галина Ивановна, мне модели не нужны, мне Ленка нужна. Но зерно было брошено. И за пятнадцать лет оно проросло в ней глубокими корнями.
Он видел это каждый день. Она не красилась в его присутствии, словно стесняясь, что процесс «наведения красоты» может его разочаровать — мол, вот, смотри, я не такая красивая на самом деле, это все уловки. Она носила белье, которое было в первую очередь удобным и «дышащим», а уж потом — красивым. Она выбирала одежду, которая скрывала, маскировала, делала ее незаметной. И все это время он любил ее, но какая-то часть его — та самая, мужская, визуальная, голодная до эстетики, — была на голодном пайке.
Он вдруг подумал, что за пятнадцать лет ни разу не сказал ей: «Надень это, потому что я так хочу». Он всегда просил. Всегда уговаривал. Всегда боялся надавить. А она всегда интерпретировала его просьбы как прихоть, которую можно и не выполнять, потому что «он просто меня любит, ему и так хорошо». Но ему не было «и так хорошо». Ему хотелось большего. И сегодня он собирался это «большее» получить.
— Сереж, у меня все есть. Зачем тратить деньги? Мы же договаривались, что крупные покупки только по согласованию.
— Вот именно. Я согласовываю. — Он сел напротив, положив руки на стол ладонями вверх — открытый, миролюбивый жест. — Лен, послушай меня внимательно. То, что у тебя есть, — это либо темно-синий закрытый купальник, купленный три года
Отдых на шаморе