удивления, от того, что может снова, так скоро. Его рука проскользнула между ней и простынёй, нашла клитор, и он чувствовал, как его самого трогают сквозь тонкую перегородку — два пальца внутри, два снаружи, и она билась под ним, задыхаясь, рвя простыню кулаками.
— Сынок, — она обратилась к нему в темноте, и это звучало как молитва, как проклятие, как признание — единственный голос, который произнёс его первым в этом мире. — Максим, пожалуйста...
Он знал, о чём она просит. Он ускорился до предела, до боли в бёдрах, до звёздочек в глазах, и кончал — глубоко, безудержно, чувствуя, как пульсация его оргазма совпадает с последними спазмами её. Они лежали, сплетённые, пока не начали остывать, и только тогда он вышел из неё, осторожно, с нежностью, которую не показывал до этого.
Вера перевернулась, и он увидел её лицо — растрёпанное, мокрое от слёз и пота, с укусом на шее, который уже темнел. Она улыбалась — устало, счастливо, без того напряжения, что было в ней всегда. Без обеих масок сразу. Просто она.
— Ты сделал шаг, — сказала она, касаясь его щеки.
— Мой выбор, — ответил он.
— Наш, — поправила она, и притянула его к себе, чтобы поцеловать в губы, которые до сих пор дрожали.
16