Андрей. — Мы сейчас всех порноактрис переберём. А она — она живая. Настоящая. Идёт впереди нас и даже не знает, что мы тут о ней говорим.
— Знает, — сказал Серёга. — Она всё знает. И именно поэтому она улыбается.
— Слушайте, — сказал вдруг Андрей, который до этого молчал. — А вам не кажется, что это немного... ну, неудобно? Обсуждать её вот так? Всё-таки она мать нашего одногруппника.
Все замолчали. Обернулись на меня.
Я шёл в пяти шагах позади. Смотрел в землю. Делал вид, что ничего не слышу.
— Саня далеко, — тихо сказал Дима. — И вообще, мы же ничего плохого не говорим. Мы восхищаемся. Правда, Сань?
Я поднял голову. Все смотрели на меня.
— Ты это, извини, если что, — сказал Дима, и в его голосе было ноль раскаяния. — Мы ж не со зла. У тебя мать реально красивая. Просто... ну, мы по-мужски обсуждаем.
— По-мужски — это когда без девчонок, — заметила Карина.
— А вы и так свои, — отмахнулся Дима. — Вы тоже обсуждаете. Мы все одна большая семья. И у всех стоит на Санькину мать.
— И у тебя стоит? — спросила Настя.
— А ты проверь.
— Обойдёшься.
Я отвернулся, не сказав ни слова.
— Ну и отлично, — подытожил Дима. — Продолжаем.
И они продолжили. Как будто меня не было. Как будто я — пустое место. Как будто моё присутствие ничего не значит. И самое поганое — они были правы. Моё присутствие действительно ничего не значило. Я не мог их остановить. Я не мог ударить их. Я не мог ничего.
Я мог только слушать.
И тут мама нагнулась.
Она остановилась метрах в пятнадцати впереди, у большого замшелого валуна. Поставила ногу на камень, наклонилась — и начала завязывать шнурок.
Шорты задрались.
Задрались так высоко, что стала видна нижняя складка ягодиц — та самая, круглая, налитая, где задница переходит в бедро. Солнце упало на открытую кожу, и она заблестела — влажная от пота, гладкая, без единого изъяна. Футболка задралась на спине, открыв полоску поясницы и два аккуратных позвонка. Поза была такая, как будто она специально выставила задницу на обозрение — откровенная, вызывающая, провокационная.
Группа за моей спиной замерла.
— Твою мать, — прошептал Дима. — Вы это видите?
— Я не могу это видеть, — ответил Серёга. — У меня член встал так, что я идти не могу.
— Смотрите, — голос Карины дрожал от злости и возбуждения одновременно. — Смотрите, как она специально выгнулась. Это же просто... просто...
— Жопа столетья, — подсказал Илья.
— Жопа, в которую хочется вгрызться зубами, — добавил Андрей.
— Жопа, ради которой можно умереть, — подвёл итог Дима. — Честно. Я не знаю, видел ли я что-то более совершенное. Она круглая, как шар для боулинга. Упругая, как мяч. Огромная, но не жирная. Идеальная.
— А знаете, что самое охуенное? — тихо сказала Настя. — Когда она так нагнулась, я видела... на секунду… ну, там, между ног. У неё половые губы приоткрылись. Они розовые. И мокрые.
— Ты серьёзно? — выдохнул Дима.
— Абсолютно. Она возбуждена. От того, что на неё смотрят. От того, что она без трусов. От того, что шорты трутся. Она мокрая, как после душа.
— Я больше не могу, — сказал кто-то из парней. — Мне нужно в кусты.
— Терпи, — приказал Серёга. — Если ты сейчас уйдёшь в кусты, все поймут зачем.
— Да и пусть понимают! Это нормальная реакция здорового мужика на такую жопу!
Мама тем временем завязала шнурок, выпрямилась, поправила шорты — одёрнула их вниз, но они всё равно остались короткими, всё
Окрестности Онежского озера