К середине месяца, Семён все же сдался натиску Янки и возвращался домой, с синими от её засосов губами и мокрыми от выделений секрета трусами. Да, ему удавалось даже потискать её начавшую набухать, девичью грудь. Но окромя крупных сосков, он вообще не чувствовал различия между её грудью и своей. Это конечно удручало его. И на дальнейшие подвиги не сподвигло.
А организм требовал разрядки. Поэтому приходя домой, прежде чем войти. Он скрывался в тенистом саду и орошал кустарник своим семенем, дергая правой рукой, набухший член.
Он часто проигрывал в голове тот самый момент, когда тётка Алёна стояла раком на стуле, а дядька Остап оприходовал её сзади. Он снова и снова слышал её стоны. И видел как трясутся её ляжки от его ударов животом.
А что ему ещё было представлять? Плоскую грудь Янки? Или то как Тарас или Миха водят пальчиками в щелках Ольги и Марьяны? Да то, все это были просто догадки. А тут он видел это по настоящему.
Все чаще он стал представлять себя на месте дядьки. Типа это его хуй, раздвигает пирожок её пизды, его волосы на лобке, сплетаются с её волосами, и это его живот громко хлопает о её мясистую жопу.
В такие моменты он кончал особенно бурно. И даже пару раз выдыхая произнёс её имя.
А затем, когда член опускался, он шёл домой и ложился спать. Надеясь на то, что завтра, помогая возиться на огороде, ему в очередной раз улыбнется удача, без палева рассмотреть теткины сиськи, в вырезе сарафана или заглянуть под подол. Чтобы увидеть её трусы, натянутые на массивный зад.
Вот и сейчас, яйца аж ломило от напряжения, когда он наконец-то распрощался с Янкой и быстрым шагом, возвращался домой по темной улице. Ни в одном окошке уже не горел свет. Время было что то около полуночи. Весь хутор спал, готовясь к следующему трудовому дню.Тётка Алёна никогда не запрещала ему возвращатся поздно. Сказав лишь однажды, чтобы не гремел когда вернется. Что получалось у Семёна довольно неплохо. Он потихоньку отворял дверь, заходил в горницу и под шум и песни цикад, укладывался в кровать. Сделав перед этим, конечно же разрядку в саду.
Легонько толкнув калитку, в предвкушении разрядки Семён уже запустил руку в трусы. Его ладонь обхватила упругий ствол хуя, и слегка потянула плоть вниз. Оглояя нежную кожу залупы, с мельчайшими чувствительными рецепторами. Прикосновение ткани трусов к которым вызывало трепет и слабость. В кромешной темноте, он шёл как на запах, зная каждый листик на тропинке, каждую веточку, которая может хрустнуть под ногами. Он ступал осторожно, чтобы не выдать себя и наконец спустить трусы и передернув хуй, брызнуть в темноту своим семенем. И тогда яйца перестанут ломить, а низ живота сводить от напряжения.
— Что, опять не дали?
Семён аж подпрыгнул от испуга. Голос тётки был совсем рядом. Но он не видел её. Его глаза, вроде бы и привыкли а темноте, но увидеть её так и не могли. Он выдернул руку из штанов, резинка трусов больно пиищемила залупу. Скривясь от боли, он вертел головой, стараясь понять, где находится тётка.
— Ну что ты мечешься? Иди в дом.
Наконец он смог увидеть её светлое лицо в окошке.
— Что она могла видеть? Почему она так сказала? Откуда она все знает? - с тяжестью в груди он пошёл в дом! Попутно все же поправив резинку трусов, чтобы она не давила на его хуй.
В доме он нос к носу столкнулся с Алёной. Она стояла прямо у его кровати.
Жена на двоих