Алекс стоял на веранде, не зная, куда деть длинные пальцы. Пальцы, которые так уверенно хватали стартовую черту на беговых дорожках, сейчас теребили край хлопковой футболки, скручивали и разворачивали ткань в бесконечном ритуале неловкости. Восемнадцать лет, плечи пловца, жилистые руки, светлые волосы, которые мать всегда называла «пшеничными» — всё это он чувствовал как чужое, как костюм, надетый не по размеру. Его тело было инструментом, отточенным годами в бассейне и на беговых дорожках, но сейчас оно предательски выдавало его — мокрые ладони, учащенное дыхание, невозможность найти устойчивую позу в пространстве, которое казалось слишком открытым, слишком наблюдаемым.
Вилла, на которой он оказался впервые, тоже казалась чужой — двухэтажная, белая, с плоской крышей и бассейном, отражающим последние оранжевые всполохи неба. Стив купил её три года назад, вскоре после того, как Катерина, мать Алекса, окончательно оформила развод и прилетела к нему из Бостона с двумя чемоданами и годовой тайской визой. Алекс тогда остался с отцом — «дозаканчивать школу, доплавать сезон», как формулировала мать в письмах, — и с тех пор виделся с ней только по видеосвязи, где она всегда была на фоне то этой веранды, то моря, то каких-то оранжевых стен рынка.
Катерина сидела напротив в кресле из темного ротанга, и её льняное платье — бледное, почти цвета высохшего песка — двигалось от каждого движения воздуха. Каре до подбородка, загорелая кожа, грудь, которая поднималась и опускалась под тонкой тканью с невозмутимым спокойствием. Второй с половиной размер, он догадывался, или около того — достаточно, чтобы ткань натягивалась в нужных местах. Она наливала лемонграссовый чай из стеклянного чайника, и пар поднимался между ними, размывая черты лица, пока он не рассеялся в тяжелом тайском вечере. Веранда дышала — деревянный настил, пропитанный маслом и солью, скрипел под малейшим движением. Москитная сетка, висящая между колоннами, рисовала на краю его зрения призрачный узор, за которым таился сад, погруженный в сумерки. Жасмин цвел где-то в темноте, и его запах был обволакивающим, сладко-невыносимым, смешанным с морской солью, которая прилипла к коже ещё в аэропорту и не отпускала.
— Стив сказал, что вы в бар пойдёте, — произнес Алекс, слыша, как его собственный голос звучит слишком громко в тишине, прерываемой лишь стрекотом цикад — невыносимым, всевластным звуком, который заполнял пространство между словами и заставлял его чувствовать каждую паузу как физическую боль.
— Пошёл. — Катерина не подняла глаз, разливая чай в два высоких стакана. Пар окутал её запястья, сделал их мимолетно неосязаемыми. — Сказал, что «мужские разговоры» нужны. — Она сделала кавычки в воздухе кончиками пальцев — длинных, с темными полумесяцами на ногтях, маникюром, который он заметил, хотя старался не смотреть, — и уголки её губ дрогнули в той полуулыбке, которую он уже начинал распознавать. — Ты знаешь, что это значит? Что они будут три часа жаловаться на жён и подруг, потом напьются виски и приползут домой с рассказами о том, как «почти закрыли сделку».
Стив — американец, вечно загорелый, вечно в льняных рубашках, расстёгнутых на три пуговицы, — был на пятнадцать лет старше матери и на двадцать пять старше Алекса. Он занимался чем-то смутным — «консалтингом для экспатов», недвижимостью, «инвестициями в регион», — и Алекс до сих пор не мог понять, работает ли Стив вообще или просто существует между баром отеля «Хилтон», полем для гольфа в Банг Ламунге и этой виллой, где Катерина, кажется, чувствовала себя увереннее, чем когда-либо в Массачусетсе.
Алекс сел, и деревянный настил скрипнул под его весом — резко, интимно, как будто сам дом обозначил его
Не стреляй. Часть 2. (1 из 21). Леша, Катя, Ира