груди, натянул вниз по животу, аккуратно огибая свежее клеймо, и защелкнул второй конец на интимном кольце.
Вертикальная металлическая ось намертво связала её измененное, чужое для неё тело в единую неподвижную композицию. Любой вдох, малейший изгиб корпуса, попытка выпрямить спину или сделать шаг теперь отзывались резким натяжением металла, одновременно сдавливающим и соски, и интимную зону. Она оказалась намертво скована собственным телом и чужим серебром.
Мастер отступил на шаг назад, оценивая проделанную работу. На животе отчетливо горело клеймо, а натянутая цепь превращала её в живую статую.
«Идеально, — тихо выдохнул Семён, проводя пальцем в миллиметре от сочившейся сукровицей татуировки. — Теперь картина завершена полностью. Ни у кого во всём мире никогда не возникнет даже тени сомнения в том, кому принадлежит эта безупречная красота».
В этот же вечер в студии при клинике он заставил её встать перед объективом профессиональной камеры. Эльмира, согнувшись под тяжестью натянутой цепи, с имплантированной грудью, проколотым языком и клеймом на животе, бездумно смотрела в объектив остекленевшим, потухшим взглядом. Вспышки студийных софтбоксов резали глаза раз за разом, фиксируя её окончательное, бесповоротное превращение.
Точки возврата больше не существовало. Пройдена абсолютная граница, за которой её человеческая личность окончательно растворилась в небытии. Осталась лишь безупречная, послушная, скованная цепями живая вещь — грандиозный, мрачный и абсолютно завершенный финал её падения в бесконечную ночь.
Как Никандрыч меня выебал