Она приняла его член ровно настолько, чтобы первая струя спермы выстрелила ей в нёбо — горячая, густая, солоноватая. Она глотала, чувствуя, как вторая ударяет в язык, третья — в гортань, и глотала снова, не разрывая контакта, позволяя ему излиться до конца.
Марк не двигался — его рот замер на её клиторе, нежно посасывая его в ритме её сокращений, ловя каждую пульсацию губами, пока её тело содрогалось в лёгких конвульсиях, а пальцы гладили её ягодицы, удерживая на месте.
Она медленно отпустила его член — он мягко вышел из её рта, влажный и удовлетворённый. Она ещё чувствовала его вкус на языке — солёный, тёплый, интимный, — и прикрыла глаза, позволяя последним спазмам затихнуть.
— Боже, — выдохнула она, и голос её был хриплым, сорванным, — ну и затейник ты у меня... — Она поднялась с него, усаживаясь рядом, слегка покачиваясь, глядя ему в глаза.
Марк посмотрел в ответ, его лицо было влажным, губы припухшими и блестящими. Он усмехнулся той самой мальчишеской улыбкой, которая появилась у него в подростковом возрасте.
— Ты меня такому научила, мам.
Она фыркнула, скатываясь с него набок и укладывая голову ему на плечо, лицом к стеклу. Звёзды висели в черноте, как молчаливые свидетели, и она чувствовала, как его рука обнимает её за талию, притягивая ближе, пока их дыхание выравнивалось в общем ритме. Они целовались, чувствуя вкус друг друга на губах и языке — самый родной, что только может быть.
Тишина окутывала их те недолгие мгновения безмятежной близости. Пока Марк не нарушил покой.
— Злишься, что я пришёл? — спросил он, и в голосе его звучала та смесь неуверенности и надежды, которая появлялась у него только в самые редкие, самые честные моменты.
Она не открывала глаз, чувствуя, как его пальцы гладят её влажное плечо.
— Немного, — ответила она ровно, но в уголках её губ уже пряталась улыбка.
Он повернул голову, пытаясь заглянуть ей в лицо, и его голос стал мягче, почти шёпотом.
— Но ты всё равно рада этому?
Она открыла глаза и медленно повернулась к нему, опираясь на локоть. Её взгляд скользнул по его лицу — по-мальчишески открытому, с едва заметными тенями усталости после недавнего оргазма.
— Рада ли я тому, что мой мальчишка — непослушный засранец? — произнесла она задумчиво и провела ногтями по его груди — не больно, а скорее щекотно, оставляя тонкие белые полоски на коже, которые мгновенно налились розовым.
Он перехватил её руку, прижимая ладонь к своему сердцу, которое всё ещё билось быстрее обычного.
— Я не непослушный, — возразил он с притворной обидой, — и я не засранец. Это ты так на меня влияешь.
Бровь Софи взлетела вверх, и в её глазах зажглась та искра, которую он знал с детства — предвестница словесной расправы.
— То есть ты ещё и перекладываешь ответственность?! — она притянулась ближе, почти вплотную к его лицу, заглядывая в самые зрачки, так что он физически почувствовал, как его собственная игра оборачивается против него.
Он моргнул, его рот приоткрылся, и слова споткнулись на полпути.
— Я... — начал он, затем сбился, чувствуя, как под её пристальным взглядом его уверенность тает быстрее, чем утренний туман. — Нет... Боже, мам...
Она не отпускала его взгляда, держа паузу ровно столько, чтобы он почувствовал весь вес своего замешательства.
— Боже мам — что? — переспросила она с той мягкой, вкрадчивой интонацией, от которой у него по спине пробежали мурашки.
Он сдался. Его взгляд скользнул в сторону, к звёздам за стеклом, к планете, медленно вращающейся в черноте, — куда угодно, лишь бы не встречаться с её глазами.
Грусть