дикой, стыдной мысли, что это его отнимают. Он не знал, кем приходится ей теперь, — и от этого незнания мутило сильнее, чем от страха.
Она медленно приподнялась на коленях, нависая над его членом. Одна рука легла на грудь пришельца — впервые она коснулась его, можно сказать, по своей воле, и кожа под пальцами была гладкой, прохладной, пульсирующей. Второй рукой она взялась за основание его члена, чувствуя, как он дергается от прикосновения.
Она приставила головку к своему входу, влажному, все еще открытому после оргазмов, и начала опускаться.
Член проникал в нее с трудом. Даже после масла, даже после того, как ее тело уже принимало его, размер был непривычным, и каждый сантиметр давался с усилием. Она закусила губу, чувствуя, как стенки растягиваются, как внутри разгорается тупая, тянущая боль пополам с удовольствием. Но она принимала его.
Марк смотрел, как его мать медленно насаживается на чужой член. Ее лицо было искажено смесью страдания и наслаждения, и он чувствовал, как внутри поднимается волна противоречивых чувств.
Софи опустилась, почти до конца, и пришелец удовлетворенно выдохнул. Она сидела на нем, чувствуя, как он заполняет ее тело, и ее глаза встретились с глазами сына.
— Смотри на меня, — прошептала она. — Не отводи взгляд.
Пальцы пришельца сжались на талии Софи с новой силой, и он рванул ее вниз, насаживая до упора. Головка его члена, массивная, твердая, как кулак, врезалась в шейку матки, и Софи вскрикнула — высоко, пронзительно, вцепившись ногтями в его грудь. Боль была ослепительной, белой, разрывающей, но вместе с ней пришло чувство заполненности, которое невозможно было описать словами — будто ее тело наконец приняло что-то, для чего было создано, но что всегда отвергало.
Она всхлипнула, практически падая ему на грудь. Дрожа, чувствуя, как слезы катятся по щекам. Дыхание вырывалось всхлипами, и она не могла понять — плачет она от боли или от облегчения.
— Скоро привыкнешь, — произнес пришелец, и голос его был низким, вибрирующим, успокаивающим. — Начинай двигаться.
Она не была уверена, что сможет. Каждое движение отдавалось пульсацией в глубине живота, и шейка матки протестующе упиралась в головку. Но она подчинилась — медленно, очень медленно, она приподнялась, чувствуя, как член выскальзывает почти полностью, оставляя только головку внутри, а затем опустилась обратно.
Боль снова вспыхнула, но на этот раз в ней было меньше остроты, больше тепла. Она повторила движение — вверх, вниз, находя ритм, в котором боль начинала переплавляться в нечто другое.
Тентакли ожили за спиной пришельца. Один скользнул по ее спине, влажный и прохладный, поднимаясь к лопаткам и далее к шее. Второй обвился вокруг груди, сжимая сосок и покручивая его между щупальцами. Третий скользнул ниже, к анусу, надавливая на сжатое отверстие, но не проникая — просто массируя, заставляя ее тело напрягаться и расслабляться в новом ритме.
Это было почти нежно, если не считать тянущую боль между бедер.
— Хорошо, — произнес пришелец, чувствуя, как ее тело начинает откликаться на стимуляцию. — А теперь ты, малец.
Марк вздрогнул, подняв голову. Пришелец смотрел на него поверх плеча Софи, и в его черных глазах горел огонь команды.
— Подойди. Трахни мать в рот.
Софи замерла на мгновение, но не остановилась — продолжала двигаться, покачиваясь на члене пришельца, чувствуя, как щупальца играют с ее телом. Она перевела взгляд на сына, и в ее глазах не было страха — только просьба, только приглашение.
Марк поднялся из воды как в трансе. Его член стоял, тверже чем прежде, все еще блестящий от масла. Он подошел ближе, встал на диван, перед лицом матери, и их взгляды встретились. Она медленно наклонила
Старое доброе время