выражение, которое можно было назвать задумчивостью.
— Что бы ты нашёл в красоте своей матери? — спросил он у Марка. — Ты знаешь её дольше. Ты видишь её в разных состояниях. Что делает её красивой для тебя?
Марк поднялся и подошёл к ним, встав с другой стороны от матери. Он протянул руку и коснулся её плеча — легко, благоговейно.
— Я люблю её как мать, — начал он, и голос его был низким, искренним. — Я люблю её за то, как она смотрела на меня, когда я был ребёнком — с верой в то, что я смогу всё. Я люблю её за то, как она смеётся, когда думает, что никто не слышит. За то, как она хмурится, сосредоточившись на чём-то. За её упрямство, которое бесило меня в подростковом возрасте, а теперь я понимаю, что именно оно сделало меня тем, кто я есть.
Он перевёл дыхание, и его пальцы скользнули по её плечу к шее.
— Но как женщину... — продолжил он, и голос его стал ниже. — Я люблю её за то, как она двигается, когда уверена, что её никто не видит. За то, как её глаза темнеют, когда она хочет чего-то. За то, как она пахнет — тёплым молоком и чем-то сладким, что я не могу описать. Я люблю изгиб её шеи, когда она запрокидывает голову. Мне нравится её красивая грудь, которая призывно привлекает своими сосками, когда она возбуждена. Мне нравится её киска, которая сжимается вокруг меня, когда я внутри неё. — Он встретился с ней взглядом, и в его глазах стояла бесконечная нежность. — В ней для меня красиво всё. Даже те части, которые она сама считает уродливыми.
У Софи перехватило дыхание. Она смотрела на сына, чувствуя, как его слова проникают в самую глубину её души, согревая то, что она так долго прятала от мира.
Пришелец стоял молча, наблюдая за ними, и когда Марк закончил, он медленно кивнул.
— Ты описал то, что я чувствую, но не мог выразить словами, — сказал он. — Но я добавлю кое-что от себя.
Он поднял руку, и одно из его щупалец отделилось от спины, обвиваясь вокруг талии Софи, притягивая её ближе к нему. Второе скользнуло по её бедру, обжигая прохладой разгорячённую кожу, оставляя влажный след. Третье поднялось к её груди, очерчивая контур, но не сжимаясь — просто существуя, касаясь, изучая.
— В тебе красиво не только тело, — произнёс он, и голос его стал низким, вибрирующим. — В тебе красива твоя стойкость. Ты прошла через боль и не сломалась. Ты прошла через стыд и не спряталась. Ты прошла через страх и не отступила. Твои глаза горят огнём, который не угасает, даже когда ты истощена. Твой голос не дрожит, даже когда ты говоришь о самом болезненном. — Его щупальце скользнуло по её щеке, стирая невидимую слезу. — Ты приняла себя такой, какая ты есть, и приняла его таким, какой он есть. И теперь ты стоишь здесь, голая, в космосе, и изучаешь меня, потому что тебе интересно, кто я. Это... — Он замолчал, подбирая слово. — Это завораживает.
Он услышал себя со стороны — и осёкся. «Завораживает» не было термином. Он изучал сотни видов и описывал их точными, холодными словами; у него никогда не находилось этого слова прежде, потому что прежде ничего не завораживало. На долю секунды по нему прошло что-то, чему его язык не учил названия, — и он распознал в этом не открытие, а неисправность. Учёный в нём отметил симптом с тревогой
В простонародье, шлюха