делом: «А зря. Я бы такую во все щели имел». И Борис не обернулся. И сейчас, ночью, в предбаннике, с халатом у лица, Борис понимает, что Петя не шутил. И это понимание бьёт его больнее, чем сам халат, и больнее, чем сперма, и больнее, чем собственное удовольствие, и больнее, чем всё.
Борис не выбрасывает халат. Не моет. Не кричит. Не плачет. Стоит в тёмном предбаннике, держит халат у лица, и дышит им. Член твёрдый, налитой, невозможный. Его собственный небольшой хуёк, как он о нём думает в самые тёмные свои минуты, стоит, как никогда не стоял.
Борис спускает трусы. Обхватывает себя рукой. Дрочит быстро, жёстко, отчаянно, как дрочат мальчишки, как дрочат мужики, которые двадцать лет не могли кончить от собственной жены, а от запаха чужой спермы на её халате могут. В голове стоны из бани. Тяжёлые, ритмичные, сдавленные. Голос Пети: «Во, вот так, сучка, давай, Лика, давай. Ебал бы во все щели. В очко-то ебешь». Лицо Анжелы, каким он его видел у забора, после бани, спокойное, слишком спокойное, нечитаемое.
Борис кончает мощно, долго, до боли в яйцах, до темноты в глазах. Сперма ложится на халат, на тот же халат, на ткань, которая несёт на себе сперму Анжелиного насильника. Густая, белёсая, горячая. Смешивается с той, прежней. Борис стоит, смотрит, не вытирает, не убирает, не моет. Просто стоит. И впервые за двадцать лет чувствует.
Потом просто вешает обратно на стул. Он его сохранил. Он будет нюхать его снова. Завтра, послезавтра, через неделю, когда Галя с Петей будут рядом, и Лика будет ходить мимо, и ничего не будет сказано, и ничего не будет сделано.
Возвращается в комнату. Ложится рядом с Ликой. Спиной к ней и мгновенно, как и она, засыпает.
Сон...