тапочки, и её проводили к машине. Та же затонированная, что везла её вчера. Молчаливый шофёр доставил её к дому.
В подъезде пахло варёной капустой. Дома Анна легла прямо в халате и долго лежала, уставившись в потолок. Пятьдесят тысяч. Пятьдесят. Она повторила про себя несколько раз, но цифра ничего не значила — как будто из другого языка. Между ног саднило; мазь Оболенского пахла чем-то медицинским и горьким. За окном начинался обычный день. Она не знала, что будет делать теперь — с деньгами, с вечно-гладкой промежностью, с этим утром.
Нет уже не люблю