Голос дрожал. Алексей не стал допытываться. Просто кивнул и отвернулся к окну. Но внутри у него уже начало шевелиться что-то тяжёлое и неприятное. Она никогда раньше не приходила домой такой. Словно... чужая. Словно её только что использовали и она ещё не успела это скрыть.
В спальне, когда она начала раздеваться, он молча наблюдал. Чёрное платье упало на пол. Под ним не было ни лифчика, ни трусов. На бёдрах остались красные следы от чулок. А когда она легла на кровать и чуть повернулась, он увидел и припухшую, покрасневшую пизду. Она была явно не в своём обычном состоянии — слегка отёкшая, блестящая от остатков смазки. Марина быстро отвернулась к стене, натянула на себя одеяло до подбородка и замерла.
Алексей лёг рядом, но не сразу. Сначала просто стоял у кровати, глядя на её спину. Потом медленно опустился на матрас, обнял её через одеяло — осторожно, как будто боялся, что она рассыплется. Она не отстранилась. Но и не прижалась к нему, как обычно делала. Просто лежала, напряжённая, и дышала слишком ровно для спящей.
Он почувствовал: что-то случилось. Что-то серьёзное. Что-то, после чего она уже не сможет быть прежней. И он тоже. Но спросил только:
— Ты в порядке?
— Да... просто устала, — ответила она тихо, почти шёпотом.
Она солгала. И он это понял. Понял по тому, как она ответила слишком быстро. По тому, как напряглось её тело под его рукой. По тому, как она не повернулась к нему лицом, хотя всегда раньше это делала. Но промолчал. Потому что любил её. Потому что не хотел разрушать семью из-за одной съёмки. Потому что дети спали в соседней комнате, и их мир ещё не должен был узнать, что с их матерью произошло что-то непоправимое.
Он лежал и смотрел в потолок. Внутри было пусто и одновременно слишком много всего: ревность, боль, страх и какая-то тёмная, стыдная тяжесть внизу живота, которую он не хотел в себе признавать. Он чувствовал запах чужого мужчины на её коже. Чувствовал, что она другая. И понимал, что если сейчас начнёт спрашивать — может услышать то, что потом уже нельзя будет забыть.
Поэтому он просто крепче обнял её через одеяло и тихо сказал:
— Спи. Я здесь.
Марина не ответила. Только тихо, почти беззвучно, всхлипнула в подушку, когда подумала, что он этого не услышит, Алексей услышал и ничего не сказал.
На второй съёмке Марина пришла уже не та женщина, что была два дня назад. Но и не полностью другая.
Она долго стояла перед зеркалом дома, совершенно голая. Алексей был на работе. Дети в школе и садике. В квартире было тихо, и этот тишина давила. Она медленно, почти ритуально, надевала вещи, которые купила вчера на часть денег от Виктора. Сначала — чёрный кружевной пояс для чулок. Потом, дрожащими пальцами, натянула тонкие чёрные чулки. Когда ткань обтянула бёдра, она провела ладонью по внутренней стороне ноги и невольно коснулась пизды. Она уже была влажной. Слизкой.
«Что со мной?..» — прошептала она себе в отражение. Глаза были мутные, губы приоткрыты. «Я же мать... я же жена... А я стою голая, надеваю чулки и собираюсь, чтобы меня трахали двое чужих мужчин...»
Она сама не понимала, почему не надела трусы. Почему надела только пояс, чулки и красные туфли на каблуке. Почему чёрное платье надела прямо на голое тело, чувствуя, как ткань касается сосков и как от этого между ног становится ещё теплее. Она знала, зачем идёт. Знала, что её будут раздевать, трогать, возможно, трахать без всякой нежности. И всё равно
Голубая рапсодия