и на этот раз достал другую, маленькую фарфоровую баночку с плотной крышкой. Открыв её, он насыпал в заварочный чайник щепоть каких-то сушёных цветов и листьев и залил кипятком. По комнате мгновенно пополз сладкий, душный аромат, от которого мысли начинали путаться, а веки становились тяжёлыми.
— Вот эта, она поможет успокоиться, — пояснил Михаил, разливая тёмный, почти чёрный отвар по кружкам.
Вскоре мы снова сидели за столом и пили этот странный напиток. На вкус он был терпкий, с горчинкой, и оставлял на языке долгое, вяжущее послевкусие. Михаил, стараясь отвлечь Соню от моего состояния, снова завёл разговор о своей покойной жене. Он рассказывал об их первой встрече, о том, как долго и красиво ухаживал, о годах безоблачного счастья. Говорил о любви, которая не умирает со смертью, и о верности, которую он продолжает хранить даже спустя восемь лет одиночества.
— И у вас что, правда, с тех пор не было женщин? — спросила Соня. В её голосе звучало неподдельное изумление.
— Нет. Я не хочу никого. Только её, — твёрдо ответил Михаил.
— Вот это любовь, — выдохнула Соня. Она посмотрела на меня, и её взгляд был серьёзен. — Дима, а если со мной такое произойдёт, ты будешь хранить мне верность?
— Конечно, — ответил я, не задумываясь.
Она на мгновение задумалась, словно прокручивая в голове какую-то сложную мысль, и снова заговорила, глядя куда-то сквозь стену.
— Но ведь ты будешь от этого несчастлив.
В доме повисла гулкая, звонкая тишина. Слова Сони повисли в воздухе. Она как будто поставила под сомнение весь подвиг верности, который демонстрировал Михаил. Действительно, стоит ли хранить верность мёртвому, обрекая живого себя на вечные страдания? Я не успел додумать эту мысль, потому что Михаил молча взял чайник и долил нам с Соней ещё отвара. Себе он не налил, лишь сделал пару глотков из старой кружки.
Глоток. Ещё глоток. Тепло от напитка разлилось по телу уже знакомой волной. Стало как-то подозрительно спокойно. Все тревоги, которые только что терзали мою душу, начали понемногу отступать, терять очертания, растворяться в этом сладком аромате. Конечно, это просто лечебная трава. Михаил сам говорил, что разбирается в народной медицине. Я чувствовал, как мышцы расслабляются, становятся ватными, непослушными. Захотелось спать. Сильно, до рези в глазах.
— Ого, действительно успокаивает. Михаил, вы сами собираете эти травы? — пробормотала Соня сонным голосом.
— Да. Когда умирала супруга, обычная медицина не могла её спасти. Врачи только разводили руками. Тогда я и увлёкся поиском лекарства в народной медицине, в травах. Много изучил, искал рецепты, собирал, сушил, пробовал на себе. Но было уже поздно.
Мы выпили свои кружки до дна. Поднявшись из-за стола, я почувствовал, что ноги слушаются меня с трудом. Состояние было похоже на лёгкое алкогольное опьянение, но более тяжёлое, липкое. Михаил попрощался с нами на крыльце, пожелав спокойной ночи. Он не пошёл провожать нас до домика, а остался стоять, прислонившись к дверному косяку. Мне показалось, что он ждёт.
Мы с Соней, шатаясь и поддерживая друг друга, дошли до нашего домика. Внутри было темно и прохладно. Не раздеваясь, мы рухнули на широкую деревянную кровать. Моё тело, едва приняв горизонтальное положение, будто отключилось. Это был не сон, а какое-то мгновенное проваливание в чёрную, вязкую бездну, где не было ни снов, ни мыслей, ни ощущения времени.
Но потом бездна расступилась, и начался странный бред. Всё было как в тумане, как в замедленной съёмке. Мне снилось — или не снилось? — что дверь в наш домик тихо, без единого скрипа, открывается. На пороге стоит массивный, тёмный силуэт Михаила. Он
В школе.