Чтобы он открыл коробку и хоть на секунду стал тем спокойным, немного застенчивым парнем, которого она когда-то полюбила.
Она уже несколько раз отказывала Игорю в такие вечера. Сегодня не должна была соглашаться. Но деньги... именно эти деньги закрывали оставшуюся сумму.
Мысленно, очень тихо, почти беззвучно она прошептала: «Прости меня... пожалуйста, прости. Я просто хочу подарить тебе эту чёртову приставку». А вслух сказала только:
— Хорошо.
Игорь кивнул, будто и не сомневался, и вышел.
Через несколько минут он уже вёл троих по узкому, плохо освещённому коридору на второй этаж. Коридор пах старым ковром, сигаретами и чужой кожей. Игорь шёл впереди, тяжёлой походкой, иногда оборачиваясь через плечо:
— Комната в конце. Диван широкий, зеркало есть. Час отсчитывается с момента, как дверь закроется. Если что — стучите, я рядом.
Они вошли. Комната была небольшой, с низким широким диваном, тусклым красным светом, зеркалом во всю стену и запахом дешёвого освежителя, которым пытались перебить всё остальное — пот, сперму, чужие тела. Женя сразу плюхнулся на диван, Павел остался стоять у стены, нервно поправляя воротник. Геннадий сел напротив двери и ждал.
Кристина вошла, улыбка уже была наготове — профессиональная, чуть похотливая, с той самой мягкой поволокой, которую она оттачивала месяцами. Грудь полностью голая, соски всё ещё твёрдые и чуть припухшие от холода и чужих взглядов, серебристые стринги были настолько крошечными, что ткань глубоко врезалась между ягодиц, оставляя почти всю ложбинку открытой, а спереди едва прикрывала гладко выбритый лобок с тонкой светлой полоской. Каблуки цокали по полу. Она шла медленно, чуть покачивая бёдрами, уже готовясь сесть кому-то на колени, чувствуя, как между ног всё ещё горячо и влажно после танца...
А потом она увидела их.
Геннадия. Женю. Павла.
Кровь отлила от лица так резко, что она пошатнулась и схватилась за косяк. Рот открылся, но звука не вышло. Глаза стали огромными, мокрыми. Всё внутри рухнуло в одну секунду — пять месяцев лжи, все отговорки, все «ночные смены», все горячие души после работы. Она смотрела на мужа и думала только одно: «Он здесь. Он всё видел. Он всё знает. Господи, как он смотрит...»
Геннадий встал быстро, одним движением оказался рядом, схватил её за запястье и притянул к себе. Пальцы сжались сильно, почти до боли. Запах его одеколона и чего-то горького, злого ударил ей в лицо.
— Не кричи, — тихо, почти ласково сказал он. — Просто расслабься. Мы здесь как клиенты. Ты нас не знаешь. Поняла?
Она кивнула. Губы дрожали. В голове колотилось: «Он сейчас ударит. Или выгонит. Или просто уйдёт. Я же хотела купить ему приставку...»
Женя присвистнул тихонько, но промолчал. Павел отвёл глаза, уши у него горели ярко-красным.
Геннадий не отпускал её запястье. Говорил ровно, глядя прямо в глаза:
— Это Женя. Старший продавец. А это Павел. Новенький. — Он чуть сильнее сжал пальцы. — Они работают у меня. А ты, оказывается, тоже... работаешь.
Кристина едва слышно выдохнула. Она действительно ни разу не была у него в салоне. Не знала ни лиц, ни имён. Только сейчас, глядя на этих двоих, поняла, насколько глубоко она провалилась.
Их усадили. Налили виски. Кристина отказалась — «нельзя на смене». Голос у неё был чужой, тонкий, почти детский. Воздух в комнате стал тяжёлым, липким. Женя старался шутить, спрашивал, как давно она здесь, но глаза его то и дело соскальзывали на её голую грудь, на то, как соски слегка подрагивают от дыхания. Павел молчал и смотрел на её ноги, на серебристую ниточку, которая глубоко ушла между половых губ.
Геннадий сидел напротив и смотрел ей прямо в глаза. Не отводил взгляда ни на секунду.
Такой залупы вомне еще не было