На человека, который взял на себя грех своих братьев.
На человека, который решил умереть, чтобы остановить цепь крови.
— Да, — сказал я. — Согласен.
Выстрел прозвучал вместе с последним звуком моего голоса.
Ибрагим упал к моим ногам.
Во дворе стало тихо.
Так тихо, что было слышно, как где-то за домом блеет овца.
Я дал команду сворачивать операцию.
Через сутки был дома.
Потом была неделя.
Чёрная, рваная, пьяная неделя.
Мы пили с Лёхой, Петровичем и отцом. Молчали больше, чем говорили. Иногда я просыпался на полу в кабинете и не понимал, зачем вообще открывать глаза.
Оперативники сообщили: тело Ольги они уничтожили.
Тела не было.
Не было могилы.
Не было возможности попрощаться.
Через три месяца я поставил часовню.
Маленькую, белую, на тихом месте. Внутри — её фотография. Та самая, где она улыбается, чуть наклонив голову, и голубые глаза смотрят так, будто она вот-вот скажет:
«Саш, ну что ты опять хмуришься?»
Я приходил туда каждый день.
Сначала не молился. Не мог. Просто сидел. Молчал. Иногда разговаривал с ней. Рассказывал про детей, про дом, про маму, про то, как Настя всё больше похожа на неё, а Серёжка упрямится как я.
Прошёл год.
Я не ожил.
Нет.
Такие смерти не отпускают.
Но однажды Настенька пришла ко мне в кабинет. Ей было уже семнадцать. Она стала почти взрослой. Светлые волосы, голубые глаза, мамина улыбка.
Она молча подошла, села рядом и положила голову мне на плечо.
— Пап, — сказала она. — Мамы нет. Но мы есть.
Я закрыл глаза.
Она взяла мою руку.
— И ты нам нужен. Мне. Серёжке. Бабушке. Деду. Всем.
Я хотел ответить, но не смог.
Тогда она обняла меня.
И сидела так долго.
Мой ангел.
Моя Настенька.
Дочь своей матери.
В тот день она не вылечила мою душу. Такое не лечится.
Но отогрела.
Чуть-чуть.
Своим присутствием. Своей дочерней любовью. Своими голубыми глазами, в которых жила Ольга.
И я впервые за долгий год улыбнулся.
Не счастливо.
Не легко.
Но по-настоящему.
Потому что понял: пока живы наши дети, Ольга не ушла совсем.
Она осталась в Настиной улыбке.
В Серёжкином смехе.
В маминой памяти.
В моём сердце.
И в каждом утре, которое я всё ещё обязан встречать.
Спаленные похотью