на затылке и бейджиком «Тамара Петровна» — долго изучала договор аренды лифта для перевозки мебели. Вообще, пользоваться пассажирским лифтом для грузоперевозок запрещалось, но для новосёлов делали исключение при условии, что лифт будет застелен защитными матами.
— У вас до восьми вечера, — строго предупредила Тамара Петровна. — Потом лифт освобождается для жильцов.
Первое, что бросилось в глаза, когда двери нового жилища распахнулись — свет. Огромные, во всю стену, окна гостиной впускали в помещение столько естественного света, что на мгновение показалось, будто они вышли на улицу. И в этом потоке света пылинки кружились медленным танцем, создавая почти магическую атмосферу.
Квартира пахла ремонтом. Свежей краской, затиркой для швов, новым деревом, но под этим химическим запахом уже угадывался их собственный — аромат Марининых духов, его одеколона, типографской пыли от книг. Это был запах начала.
— Ну вот, — Марина прошла в центр пустой гостиной, скинула туфли и медленно повернулась вокруг своей оси. Пол был прохладным, керамогранит ещё не набрал комнатной температуры. — Теперь это наше. Слышишь тишину? Никакого Игоря, никаких соседей-алкоголиков сверху.
— Только мы и эхо, — Андрей подошёл и подхватил её на руки. Марина взвизгнула. — По традиции, я должен перенести жену через порог.
— Мы уже час как внутри!
— Значит, я опоздал. Наверстаю.
Он пронёс её через всю квартиру — мимо коробок, мимо составленных в кучу стульев — и опустил на столешницу новой кухни. Марина оперлась на локти и смотрела на него сверху вниз.
— На этой кухне мы ещё даже чай не кипятили, — заметила она. — А ты уже хочешь её осквернить?
— В списке моих приоритетов это стоит выше чая.
И он поцеловал её — долго, глубоко, так, как не целовал, наверное, с первых лет брака. Её пальцы запутались в его волосах, колени сжали его бёдра. Андрей уже начал расстёгивать её блузку, когда взгляд его упал на окно.
Дом напротив молчал. Окна были тёмными. Но отсутствие зрителей почему-то не убавило возбуждения, а наоборот — добавило чувства, что это репетиция перед большим представлением.
— Подожди, — выдохнула Марина, отстраняясь. — Давай сначала шампанское. И сыр. Я хочу нормальный человеческий ритуал. А потом — делай со мной что хочешь.
— Договорились. Но бокалы потом можешь не мыть. Я всё равно их перебью, когда буду тебя любить на этой столешнице.
Марина засмеялась и спрыгнула с кухонного островка. Андрей проводил взглядом её бёдра, обтянутые джинсами, и подумал, что ещё никогда не был так счастлив и так возбуждён одновременно.
Грузчики втаскивали коробки, расставляли мебель по Андреевым схемам. К вечеру квартира приобрела жилой вид, хотя часть вещей всё ещё громоздилась в углах, ожидая своего часа. Диван встал идеально в нишу, кухонный гарнитур застройщика оказался на удивление приличным, а сантехника действительно сияла новизной и, главное, надёжностью. Унитаз не шатался. Андрей проверил это первым делом, чем вызвал у жены приступ хохота.
— Ты как кот, который метит территорию, — сказала она, вытирая слезы.
Новоселье решили отметить скромно, только вдвоём. Без гостей, без шума — просто бутылка шампанского, фрукты и сырная тарелка. Марина успела сбегать в ближайший супермаркет, пока Андрей расставлял книги.
— Я обнаружила, что у нас тут целая инфраструктура, — доложила она, выкладывая покупки на новенькую столешницу. — Пекарня, аптека, зоомагазин. И — внимание — салон красоты в двух шагах.
— Опасная близость. Разоримся на маникюрах.
— Не ной. Я двадцать лет экономила.
Они сидели на новом диване, пили шампанское из новых бокалов и смотрели на огни города. С двадцать седьмого этажа Москва (или любой другой мегаполис — в конце концов, какая разница) казалась огромным
Знал бы Пушкин