наши вообще без комплексов, — заметила она с нервным смешком. — А я вот такая старомодная дура.
— Старомодная дура, которая только что довела меня до умопомрачения, — парировал Андрей, поднимая её с колен и усаживая рядом. — К тому же, кто знает, что они там глотают, а что нет. Может, у каждого свои табу. Просто мы о них не знаем.
Марина прижалась к его плечу. Молчание, наступившее в комнате, было наполнено не неловкостью, а спокойной, сытой близостью. За окном, в гостиной, всё ещё горел янтарный свет — но они теперь были здесь, вдвоём, и это было правильно.
Но игра в гляделки, самая опасная игра в их жизни, уже началась. И кто знает, какие табу падут следующими.
***
Оптические иллюзии
Утро понедельника в новой квартире встретило Андрея тишиной. Той самой, о которой Марина мечтала, стоя у окна в старой съемной двушке, когда Игорь заводил свой проклятый «пазик». Никакого дизеля. Никаких соседей, сверлящих стены ровно в восемь ноль-ноль. Только далекий, почти невесомый гул мегаполиса за герметичными стеклопакетами и — впервые за долгие годы — пение птиц. Где-то на карнизе обосновалась пара голубей, и их воркование звучало почти неприлично интимно в этой стерильной тишине новостройки.
Он лежал в их новой кровати — наконец-то достаточно широкой, чтобы раскинуть руки, не задевая жену, — и смотрел, как солнечный свет просачивается сквозь неплотно сдвинутые шторы в спальне. В спальне шторы были. Марина, при всей её браваде насчет публичности гостиной, интимную зону оградила тщательно. Плотный блэкаут цвета кофе с молоком, карниз скрытого монтажа — всё, как она хотела. Их личное убежище.
Марина спала, свернувшись калачиком на своей половине, но её ладонь, даже во сне, лежала на его предплечье — жест собственницы, выработанный за двадцать два года. Андрей повернулся на бок и принялся разглядывать профиль жены. В утреннем полумраке она казалась моложе: морщинки разгладились, губы приоткрыты, ресницы чуть подрагивают в такт сновидениям. Он вдруг вспомнил прошлую ночь — и по телу пробежала теплая волна.
Она была ненасытна. После того, как они отошли от окна гостиной, после той сцены в чужой квартире, Марина набросилась на него с такой страстью, какой он не припомнил бы за последние лет десять. Она не просто отвечала на его ласки — она требовала их, направляла его руки, впивалась ногтями в спину и шептала что-то неразборчивое, от чего мурашки бежали табунами. Она кончила дважды, и второй раз — с криком, который, казалось, должен был быть слышен во всём доме. Но крик этот утонул в подушке, потому что даже в порыве страсти Марина не забыла: их спальня — закрытая территория.
«А гостиная — открытая», — подумал Андрей и почувствовал, как внутри снова что-то сжимается.
Он осторожно, чтобы не разбудить жену, высвободил руку и встал. Накинул халат — новый, подарок Марины на новоселье — и на цыпочках вышел в коридор. Новая кофемашина встретила его приветливым жужжанием. Андрей насыпал зёрен, подставил чашку и, пока машина колдовала над эспрессо, подошел к панорамному окну гостиной.
Дневной город был совсем другим — серым, деловитым, лишённым романтического флёра. Окна соседей сейчас казались просто тёмными провалами на светлом фасаде. Дом напротив выглядел безжизненным — все разъехались по работам. «Может, оно и к лучшему», — подумал Андрей, но где-то глубоко внутри шевельнулось разочарование.
— Доброе утро, — голос Марины раздался за спиной, и её ладони легли ему на плечи. — О чём задумался? Стоишь тут, как капитан на мостике. Высматриваешь что-то?
— Просто смотрю на город, — ответил он, не оборачиваясь. — Привыкаю.
Пока родителей нет дома