суши, — она улыбнулась, но руку не убрала, наоборот, слегка раздвинула ноги, позволяя его пальцам скользнуть чуть выше. — А гостей принимать как удобно — ты нарезаешь салат и одновременно участвуешь в разговоре.
— Вот именно, — она перехватила его руку и сжала, останавливая эскалацию. — Я не хочу участвовать в разговоре, когда нарезаю салат. Я хочу, чтобы гости сидели в гостиной, а я входила, — она театрально выбросила руку вперед, — с блюдом в руках. Как в кино. Чтобы все видели: вот идет хозяйка, а не кухарка. И ты бы смотрел на меня и думал: «Я трахаю самую красивую женщину в этой комнате».
Он усмехнулся. В этом была вся Марина. В ней удивительным образом уживались скромная провинциальная девочка, приехавшая покорять столицу с одним чемоданом, и королева драмы, которая до сих пор тайно пересматривала «Секс в большом городе» и примеряла на себя образы героинь. Именно эта двойственность и держала его в тонусе все эти годы.
Первые два объекта их разочаровали. В «Зеленой гавани» оказались не птицы, а непрекращающийся рев со стороны объездной дороги, которую строители «забыли» указать на рекламном проспекте. Менеджер, молодой парень с прыщавым лицом и в узких брюках, бодро рапортовал о шумоизоляции, но когда Марина попросила открыть окно, его энтузиазм сдулся, как проколотый шарик. Андрей, глядя на то, как жена хмурит брови, слушая гул фур, понял: «Гавань» пролетает мимо кассы.
Второй вариант — «Клубный дом "Эдельвейс"» — оказался квартирой с видом на ТЭЦ и настолько кривыми стенами, что Марина, достав из сумочки маленький лазерный уровень (привычка прораба в теле домохозяйки), долго смеялась, глядя на красную линию, пляшущую по штукатурке.
— Нет, ну это же брак, — сказала она, убирая уровень. — За эти деньги я не хочу жить в Пизанской башне.
— Зато вид на трубы, — флегматично заметил Андрей, хотя внутри него закипало раздражение. — Индустриальный шик.
— Вот с тебя станется, ты и в цеху сможешь жить, — отрезала она.
Настроение начало портиться. Осенний день катился к вечеру, солнце, так и не показавшееся из-за туч, уже готовилось завалиться за горизонт. Город погружался в сизые сумерки. Андрей припарковался у какого-то супермаркета и устало потер переносицу. Он чувствовал, как тикают их биологические часы. Не в плане детей, а в плане терпения. Ипотека одобрена, ставка зафиксирована, деньги жгут карман. Если они не найдут ничего сейчас, то проценты поползут вверх, и тогда прощай, мечта о новоселье.
— Может, так и останемся? Ремонт сделаем в съемной... — тихо спросила Марина, глядя на свои руки. Она грызла заусенец — дурная привычка, возвращавшаяся в моменты сильного стресса.
— И вложим деньги в чужую недвижимость? — перебил он резче, чем хотел. — Нет уж. Мы каждый год латаем дыры за дядей Сашей, который даже член свой в руках удержать не может, не то что лампочку вкрутить. Я хочу, чтобы у нас было СВОЁ. Где унитаз не шатается, где трубы не гудят, когда соседи сверху решают, что пора заняться сексом в два часа ночи. Понятно?
— Понятно, — выдохнула она, и в этом выдохе была вся горечь уходящего дня.
— Мы едем, — сказала Марина, прервав Пашины причитания. В её глазах загорелся тот самый хищный блеск, который Андрей называл «режимом охотницы».
— Ты с ума сошла? — он сжал руль так, что побелели костяшки. — Мы даже документы...
— Вот и посмотрим, — она откинулась на сиденье и медленно, очень медленно провела языком по верхней губе, размазывая остатки вишневого блеска. — Чего ты боишься? Мы двадцать два года были
Настенька...