быстро, слишком резко. Даже отшатнулась. — То есть... я не знаю. — Она закрыла лицо руками. — Это разрушит магию. Понимаешь? Пока они безымянные, они — персонажи. Фантазия. Красивая сказка, которую мы смотрим каждый вечер. А если мы узнаем, что высокого зовут, скажем, Сергей и он работает бухгалтером... или водителем троллейбуса... или, не знаю, школьным учителем...
— То что? — тихо спросил он, хотя уже догадывался.
— То они станут реальными. И тогда то, что мы делаем — это уже не просто наблюдение за красивой картинкой. Это... — она сглотнула, — вмешательство в чужую жизнь. А мы — не просто зрители. Мы — вуайеристы. Подглядывающие. И это стыдно, Андрей. Это очень стыдно. Но я не могу остановиться.
Она замолчала, и тишина повисла в комнате, как густой туман. Андрей не нашёлся с ответом. Он сам не до конца понимал эту грань, о которой говорила Марина. Где заканчивается наблюдение и начинается вторжение? Имеют ли они право смотреть на людей, которые не закрывают шторы? Имеют ли право обсуждать их, анализировать, фантазировать о них? Может быть, эти люди в окне напротив сами хотят, чтобы на них смотрели? Может, они точно так же видят их, Андрея и Марину, сидящих на подоконнике с биноклем? И что они тогда думают?
— Знаешь, — тихо сказал он, — может быть, мы для них — тоже персонажи. Часть их спектакля. Может быть, им нравится, что мы смотрим.
— Может быть, — эхом отозвалась Марина. — Но от этого не легче. Потому что тогда мы все — часть какой-то странной игры, из которой нет выхода.
— А может, нам не нужен выход? — спросил Андрей. — Может, нам нужен вход?
Марина подняла на него глаза. В них был страх. И надежда. И что-то ещё, чему он не находил названия — может быть, та самая свобода, о которой она говорила вчера.
— Я боюсь, Андрей. Боюсь, что если мы войдём, мы не сможем вернуться. Что наша прежняя жизнь исчезнет навсегда.
— А она уже исчезла, — сказал он. — Разве ты не чувствуешь? Той жизни, где были только мы вдвоём и наши привычки, больше нет. Есть что-то новое. И мы можем либо принять это, либо потерять друг друга.
Они долго молчали. А потом наступила суббота. И всё изменилось.
Суббота началась с того, что Марина, проснувшись первой, загремела посудой на кухне. Андрей продрал глаза в десятом часу, почувствовал запах жжёного сахара — она снова забыла выключить конфорку под туркой, — и, шлёпая босыми ногами, поплёлся на запах.
Завтракали долго, не глядя на часы: яичница с подгоревшими краями, сыр, нарезанный кривыми ломтями, горбушка чёрного хлеба с маслом. Телефоны валялись рядом, но в них почти не заглядывали. Марина, подперев щёку, читала книгу, Андрей тупо пялился в стену, думая, что хорошо бы так каждый день — без надрыва, без этого проклятого бинокля.
Но мысль о бинокле всё равно грызла, как зубная боль, которую глушишь таблеткой, а она никуда не девается. Они даже перекинулись парой слов о чём-то нейтральном: Марина сказала, что лампа в спальне совсем дохлая и мигает, Андрей предложил съездить в «Икею».
Поехали.
Толкались в торговом центре, выбирали торшер, спорили до хрипоты — ей хотелось под старину, с бахромой, ему — строгий, металлический. В итоге взяли компромиссный вариант: ни то ни сё, серый цилиндр. Потом гуляли в парке, кормили уток крошками от булки.
Марина смеялась, когда селезень цапнул её за палец, и Андрей вдруг ощутил острый, почти забытый укол нежности — как в первые годы, когда каждая мелочь казалась откровением.
Шахматы и секс